Н.П. Блинова. Ещё мама.

Н.П. Блинова

Н.П. Блинова

У Андрея Платонова есть рассказ. Называется «Еще мама». О мальчике, которому очень не хотелось идти в школу, в незнакомый страшный мир, от родного, привычного, материнского тепла. Но оказалось, что в том  пугающем мире ( в рассказе появляется натуральное, овеществленное в образе огромного черного быка зло) есть тоже забота и ласка учительницы, ставшей для мальчика  «еще мамой».

Более сорока лет назад, когда я познакомилась  с Александрой Серапионовной и Николаем Николаевичем, наши взаимоотношения разделились так: Николай Николаевич сразу становился родным и теплым, Александра Серапионовна рождала боязнь, опасение, даже страх. Строгостью, педагогической назидательностью, даже некой суровостью. Совсем недавно ( а уже столько лет прошло!) подруга рассказала мне, как она однажды случайно столкнулась в нашей ленинградской квартире с Александрой Серапионовной и как, испугавшись ее строгого и безапелляционного тона, поспешно от нее сбежала.

— Кастрюлю сожгла и под стол засунула, – выговаривала она мне, двадцатилетней дурехе, абсолютно ничего не смыслящей в хозяйственных делах.
В моем детском и юношеском воспитании на первом месте всегда была учеба. Папа, чудом вырвавшийся в 25лет  в Ленинград из вологодских ссылочных мест, с двумя детьми на руках(мама работала и худо-бедно обеспечивала семью), потерявший к этому времени одну ногу, сумел выучиться, стать инженером. Всю жизнь он проработал на «Электросиле», ведущем предприятии страны по генераторным установкам. Престиж знания был для него огромен. Поэтому он так радовался нашему с братом  желанию учиться, помогал нам всячески, оберегал от посторонних занятий. «Учеба – это все», —  лозунг этот до сих пор реет у меня над головой. Какие там кастрюли! Хотя за жизнь их пришлось перечистить ужас сколько (примерно около двух тысяч,  из расчета: одна подгоревшая кастрюля  за неделю). Сколько книг можно было прочитать за это время!

Но если предполагаешь сына отдать в неумелые руки заучившейся барышни, конечно, надо приучить ее к хозяйству. Тем более что сама Александра Серапионовна любила, ценила и знала толк в бытовой стороне жизни. Однако она уже предполагала, сколько курсовых и контрольных работ придется сделать барышне за сына, пока он  не закончит один, а потом и второй ВУЗ. Но мне это доставляло большое удовольствие, гораздо большее, чем…

— Курицу ты плохо вычистила, поэтому бульон горчит, — это мне.

— Лерочка, завтра твой муж приходит с моря. Что ты готовишь к праздничному столу? – это уже позже моей невестке.

Увы, молодое поколение свекровей не обладает умением научить  хозяйствованию молодых невесток. Учить примером не всегда результативно. Пример может быть слишком повседневен и незаметен. А слово хотя порой и обижает, но действует.

Когда же исчез мой страх? Всматриваясь в давно ушедшие годы, я предполагаю, что  он исчезал  постепенно, заменяясь другими чувствами.  И прежде всего – уважением.

Хорошо известен опыт, проведенный американскими  социологами  с пятьюстами  детишками  пяти-шести лет.

Собранные вместе и незнакомые друг другу  ребята  через 15-20минут  вполне оформили свои взаимоотношения, разделившись на группы  по несколько человек. Интересно,

что и  мои родители, едва познакомившись с  будущими сватами,  примерно так же, как в этом опыте, сразу рассортировали  свою  симпатию. Милосердие и доброта мамы сразу выбрали Николая Николаевича. Требовательность к жизни и людям папы – Александру Серапионовну.

Мне кажется, что после смерти Ник-Ника  Александра Серапионовна взяла на себя часть его отношения к миру в качестве достойной половины единого существа. Поэтому люди, познакомившиеся  с мамой после  ухода из жизни Николая Николаевича,  не могут поверить, что можно было ее бояться. Она абсолютная доброжелательность – утверждают они.

Герой А.Платонова говорил: «Без меня народ неполный». Чтобы восстановить  общее «теплое дыхание человечества» без Н.Н., восполнить образовавшуюся пустоту  во вселенной, Александра Серапионовна естественно и безотчетно взяла на себя основную составляющую его личности.

Уважение… Оно родилось из пока еще не совместной, но все чаще сталкивающей нас жизни, из рождения сына и связанным с  ним бескорыстным желанием помочь, из  удивительного умения общаться с ним в игре, быту, на прогулках. Конечно, со своей мамой было проще и покойнее, лучше и естественнее. Оставались еще напряженность и боязнь  что-то сделать не так, как должно.

У нее было редкое отчество. Трудное для произношения, оно имело некую весомость и вызывало невольное  уважение.

В двадцатые годы  двадцатого века  в России существовало литературное объединение, в которое входили  писатели Вс.Иванов, М.Зощенко, В.Каверин, К.Федин, М.Слонимский и др. Они назвали себя  «Серапионовыми братьями»  по заглавию  одноименной книги  немецкого романтика  Гофмана, автора  широко известного у нас  (благодаря балету Чайковского) «Щелкунчика». Очевидно, немецкий романтизм был созвучен  атмосфере  рождавшейся в это время  новой страны. Александра Серапионовна  была ее неразрывной частью и гордо носила свое имя.

Многие же при произнесении ее отчества запинались, путались. Тогда она, предугадывая трудности, весело говорила при знакомстве:

— Меня зовут Александра Серапионовна. Можно просто  Серафимовна.

Это же редкое отчество позволило студентам Мореходного училища  (а ведь студентам или школьникам каждому преподавателю надо дать свое прозвище) называть ее не обидно, а скорее уважительно – Серапионовна. Из студенческих кругов оно перекочевало в круг моряков (бывших ее студентов), их родственников и  знакомых. Вообще в 70-ые годы, когда я в первый раз переехала в Мурманск, маму в городе, как мне казалось, знали все.  Выходишь с ней на проспект Ленина,  практически каждый (ну через одного, уж точно!) приостанавливался и с  уважением кланялся:

— Здравствуйте, Александра Серапионовна!

В ответ —  ее четкое «здравствуйте!». И так всю дорогу. Поговорить было невозможно. Начатые фразы повисали в  морозном воздухе, как буквы в сказках Писахова. Так и оставались звенеть, не складываясь в предложения. Зато выстраивались в ряд произнесенные встречным, четко отточенные фразы:

— Здравствуйте, Александра Серапионовна! Как  Ваше здоровье? – или:

— Как поживаете?

— Мама, — удивлялась я – весь город Вас знает.

Она гордо улыбалась в ответ:

— Ну ты преувеличиваешь, девочка.

Девочке было двадцать восемь лет, семилетний стаж замужества и  трехлетний сын. Но девочкой оставалась для нее всю жизнь. Притом любимой: своих дочерей  не было, только сыновья;  невестки рожали тоже сыновей. А ей всегда хотелось девочку, недаром младшего сына одевала в девчоночьи одежды и баловала в детстве, как девчонку, за его красивые большие глаза.

Неполнота близости оставалась еще несколько лет, наверное, до смерти родной мамы и моего второго переезда в Мурманск в  семьдесят девятом  году. Тогда и начались двадцать пять лет рядом, бок о бок.  Будни и праздники, беды и радости, жалобы, сетования, помощь…
Смерть или близость к смерти многое меняет в жизни. Недаром экзистенциалисты и их предтеча  Кьеркегор свою философию строили на соотношении жизнь — смерть. Такое мироощущение ставит все на  место и является мерилом истины. Мы с Николаем Николаевичем пережили близость ухода Александры  Серапионовны  вместе,  бок о бок. Возможно, в те шоково-покаянные для Ник-Ника часы зародилась его болезнь. Похоже, рак  возникает именно в такие стрессовые ситуации. Но он сберег Александру Серапионовну, дал еще двадцать лет жизни. Ночью услышал ее хрипы из другой комнаты, сразу вызвал скорую, позвонил  жене брата Александры Серапионовны,  бывшей операционной сестрой по профессии, старшему сыну в Москву. Был собран в критическую минуту, не растерялся, не потерял время. Она же была несколько дней на грани жизни и смерти. Но береженого Бог бережет.  Сердце выдержало. Ему еще предстояло оплакать смерть мужа, хранить память о нем и продолжить его жизнь на земле. А также попытаться продолжить его работу со словом.

Рассказчиком Александра Серапионовна всегда была прекрасным. На каждом застолье звучал ее устный рассказ – как правило,  какой-нибудь случай из жизни. Интуитивно, подсознательно он был построен по строгим литературным канонам: завязка, кульминация, развязка. Все слушали, раскрыв рот. Отработанная, хорошо поставленная дикция опытного педагога, которому надо любым способом вложить знания в сопротивляющиеся головы мальчишек-мореходцев, работала на то, чтобы заворожить слушателя.

— Шурочка, еще расскажи, – восторгались гости,- расскажи про бабушкины бриллианты или как ты попала в аварию на машине.

Умер Николай Николаевич. Надо, чтобы все было, как при его жизни – решила мама и села за письменный стол складывать слова в предложения. Трудное дело.

— Ничего у меня не получается, – сетовала она.

Сыновья пришли на помощь. Они помогли ей найти тот литературный стиль, который только и мог ей соответствовать. Стиль простого, незатейливого рассказчика о  различных жизненных ситуациях, о детстве,  родителях, коллегах, соседях, детях – обо всем, что хранят  коробочки, отвечающие за память. Иные рассказы получились талантливыми по большому счету. Например, «Бриллианты моей бабушки».

Писательское дело предполагает широту взгляда на мир, общелюбовное отношение к нему. Опыт прошедшей трудной жизни  помогал:  попробуй, поработай среди мужиков на судне, да еще докажи возможность эмансипации, пришедшей с романтикой революции, на деле; переживи с двумя детьми на руках войну, голод и  вдобавок суд, обвинявший тебя как врага народа во вредительстве, да и паровые котлы читать мореходцам – не очень-то женская специальность.

У меня же по мере работы в школе авторитарности прибавлялась. Вот и скрещивалась она у нас, порою особенно любопытно, например,  в деле воспитания младшего сына Александры Серапионовны.

— Ниночка, скажи Боре, что… — звонит она мне с просьбой посодействовать в каком-либо возникшем конфликте.

— Мама, скажите Боре, что… — звоню я Александре Серапионовне с аналогичной просьбой.

Ему, конечно, все это надоедало, но он слушался и мягчел до поры до времени.

Последние десять лет моей жизни в Мурманске мы были очень близки. Подружки с разницей в  тридцать лет. Возможно, я была для нее самым близким человеком после старшего сына. Но он  жил далеко, в Москве, а я всегда бок о бок. От Привокзальной до Октябрьской  —  рукой подать.

Свидания мы назначали всегда около ДК железнодорожников. Александра Серапионовна как правило приходила раньше, никогда не стояла на месте, ожидая меня. А ходила взад и вперед по Октябрьской улице. Мама вообще старалась ходить как можно больше. Однажды, когда  она считала километры, сделанные по кругу стадиона, я спросила:

— Мама, неужели Вам не скучно мерить шагами километровые дистанции?

Она ответила:

— Скучно, а надо. Я никому не хочу быть в тягость, когда буду старой.

Я часто вспоминаю эти слова: при размышлениях о старости они насущны. И так же, как она, никогда не стою на остановке, дожидаясь автобуса, измеряю шагами далеко не стадионное  околоостановочное пространство. Не хочу быть в тягость… Уроки Александры Серапионовны. Их много, этих уроков. Их вспоминаю не только я  — вся большая семья, трудолюбиво скрепляемая ею в одно целое.

Кто-то в этой книге об Александре Серапионовне  будет вспоминать, как она готовилась к Новому Году, шила костюм Деда Мороза, сочиняла частушки, заранее покупала каждому подарок, долго советовалась, насколько он подойдет тому или иному члену семьи. Она ждала этого совместного Нового Года,  жила им.

На Мурманском телевидении Светлана Сазонова и  Елена Васюкова  сделали  замечательный фильм об Александре Серапионовне.  Мама его очень любила. Фильм начинался с главного дела  Александры Серапионовны последних лет ее жизни –  описания  большой дружной семьи. Она заслужила ее своим постоянным цементирующим вниманием к, казалось бы, бытовым деталям: советовала, как печь пирожки и блинчики, как приготовить зимний букет или одеться к  встрече мужа после моря – одним словом, тысяча мелочей. Когда мама жила в Москве, она старалась почаще собрать всех вместе, хотя ей было это уже нелегко: возраст давал себя знать. Очень любила правнуков, их было у нее трое. Ник-Ник не  успел ни одного увидеть, и мои родители тоже. Старшему правнуку Андрюше удалось всласть поиграть с бабушкой все свои детские годы. Она устраивала такие театрализованные представления, так их режиссировала, такой реквизит для своих постановок использовала – самые маститые наши режиссеры  могли бы у нее поучиться!  И все это для единственного зрителя и участника. Подобно Александру Блоку, который считал нормой  читать  двухчасовую лекцию одному  полуграмотному красноармейцу. Аристократизм высшей пробы.

И что совсем уж удивительно, она, воспитанная советским пуританским обществом, советовала мне сказать сыну, как нужно сделать, чтобы любимая женщина (естественно, жена!) всегда была с ним, никогда бы не изменяла ему. В ней как будто говорил бессмертный опыт всех сексуально одаренных людей, вместе взятых.

Вечность в соединении сАлександрой Серапионовной – слово неслучайное. Девяносто с лишним лет жизни в нашем среднестатистическом стандарте, равном  шестидесяти годам, это довольно много. Тридцать лет, подаренные ей  Тем, кто  береженого бережет, прошли, возможно, с большим смыслом, чем все предыдущие. Солженицын сказал о годах, обретенных им после раковой болезни, что они были даны ему свыше для исполнения некого замысла. Замысел оказался мощнейшим: написать, не побоявшись ни за себя, ни за близких, об эпохе и времени  с максимальным приближением к истине.

Александре Серапионовне было уже за семьдесят, когда она вернулась из небытия.

— Умирать, оказывается совсем не страшно,- говорила она.

Начиналась как будто новая жизнь, гораздо шире и значительнее, чем прежняя. То, что раньше отвергалось с советской безапелляционностью (религия, например), стало возвращаться  из дореволюционного детства и вписываться в настоящее совершенно естественно. Обратившись  к писательству, она стала восстанавливать  единую линию своей судьбы без изломов и перегибов, свойственных советскому сознанию. В жизнь вошло Переделкино,  и расширился круг знакомых со сложными, нестандарными судьбами, и мама вбирала эти судьбы в себя, они становились частью ее времени, ее эпохи. Она становилась последней из могикан, и мы  (и дети, и внуки) так ее и воспринимали.

В наших разговорах во время прогулок по Мурманску не  существовало запретных тем, но если мне надо было поделиться своими бедами, я делала это с оглядкой на возраст (надо пощадить!). Но мама вела разговор так, что все рассказывалось, несмотря на желание поставить барьеры для откровенности. Было естественно, просто и легко, так как она была для меня «еще мама».

На память о ней я взяла платье, которое мы вместе покупали. Я люблю его надевать: теперь под седые волосы оно мне идет так же, как ей. Недавно   на дне рождения старшего сына Александры Серапионовны  одна гостья сказала мне:

— Как ты похожа на Александру Серапионовну.

— Да? – удивилась я и подумала: «Странно, я всегда была похожа на маму».

Так годы близости с Александрой Серапионовной сделали меня похожей на «еще маму».

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: