Н. Улановская (Н.Д. Добычина). О Блиновых-старших.

Н. Улановская (Н.Д. Добычина)

Н. Улановская (Н.Д. Добычина)

Надежда Дмитриевна Добычина – поэт и журналист. Она – автор книги «Предприниматели Мурмана на рубеже веков», сборников стихов для детей и взрослых «На одной с тобой земле…», «Я, любимая твоя…», «В нашем городе морском…», «Здравствуй, Мурманск!».

В 2004 году вышла книга Александры Хрусталевой «Бриллианты моей бабушки». Когда я читаю ее (и другие), то будто слышу живой голос Александры Серапионовны.

Это и не удивительно: все, что она говорила в жизни, и все, что написало, было искренне, непридуманно, нелживо, отражало реальность – и объективно существующего бытия, и ее понимания реальных событий. Удивительно другое: что она так адекватно могла выражать себя на бумаге. Ведь слишком часто встречается среди литераторов  другое: человек думает одно, говорит – второе, а на бумаге, официально, излагает третье – корректируя, так сказать, свои мысли с учетом потребностей «текущего момента» и официальной политической доктрины, излагаемой властями. Вот и получалась у нас документалистика – не документальное изложение, а псевдо-документальная литература, так сказать, написанная по принципу «Чего изволите?» Холуйская литература, которой изобиловали книжные полки в советских библиотеках и магазинах.

Ценность всего того, что написали Николай Блинов-старший и Александра Хрусталева, по моему мнению, в том состоит, что они написали о времени, о стране и о себе так, как понимали, как ощущали, как чувствовали. Без вычурности, без пустословия. Это – как фотография времени, которое было и ушло, и осталось запечатленным только благодаря авторам фотографии. И мы можем увидеть ТО ВРЕМЯ именно благодаря таким непридуманным фотографиям – достоверным, без ретуши. Иначе и не знали бы своего прошлого, которое в нашей стране постоянно пересматривается, переписывается, перекраивается, пере-пере-перетолковывается. За это им и спасибо.

Сначала я познакомилась с Николаем Николаевичем – еще до того, как стала зав. Бюро пропаганды художественной литературы, на одном из занятий в ЛИТО. Он пришел, наверное, как всегда в рабочие дни, в морской форме, и не мог остаться незамеченным. С ним с почтением здоровались и разговаривали наши литературные «ветераны», Игорь Калинин, с которым у меня сразу сложились дружеские отношения, мне и сказал, кто это и что это отец Бориса Блинова, которого я уже знала.

Помню, я однажды присутствовала на встрече Николая Николаевича с молодой аудиторией, и он рассказал о том, как впервые решился отсюда, из северной глубинки, послать свой материал в центральную прессу. В материале он рассказывал о знакомых ему людях, о своей профессии, работе механиков на судне. Его материал опубликовали (по-моему, речь шла о журнале), и эта встреча с центральной прессой оказалась памятной – главным образом потому, что в его материал вмешался работник редакции, который ничего не смыслил ни в морском деле, ни в профессии судового механика, и никогда не бывал на  судне. К тому же, работником этим оказалась женщина. Поэтому она отредактировала текст Николая Блинова в своей, женской интерпретации. Так, если в оригинальном тексте Блинова была фраза со словами «…мелькали мотыли», то есть речь шла о работе механизмов в машинном отделении, а после вмешательства сотрудницы фраза приобрела настолько необычное звучание, что повергла в изумление не только Блинова, но и всех, кто «был в теме»:«повсюду мелькали мотыльки». То есть, девушка внесла правку на уровне своего развития и понимания. Согласовать же с автором текст после правки перед тем, как дать его в печать, никто не удосужился – уж настолько была низка культура взаимоотношений между авторами из провинции и теми, кто работал в «прессе». При этом подразумевалось что автор из «глубинки» априори  менее грамотен и умен, чем те, кто жил и работал в столичных городах – Москве и Питере. Это давало себя знать и чванство, и пренебрежение к авторским правам. Да и чего об этом говорить, если о ПРАВЕ как таковом в те времена никто особо и не задумывался. (А тем более в таком  случае: опубликовали тебя, провинциала, и будь уже самим этим фактом счастлив! И нечего права качать! Ну а если мы – умы! – испортили твой материал – подумаешь, какие мелочи! Имеем право!!!).

Еще запомнилось, как однажды в присутствии молодых членов ЛИТО между «стариками» зашел разговор о здоровье, о физкультуре. И Николай Николаевич тут же взял и встал «на голову». Все были просто в восхищении! В его возрасте он и в позу лотоса садился – как говорил Яков Черкасский, «завязывался узлом».

Кстати, потом мне один из писателей, когда у меня была ангина, посоветовал мне лечиться по методу Николая Николаевича: когда горло и нос заложены, вставать «на голову»: внутри головы создается давление, появляется особое дыхание и усиливается кровообращение, что вместе взятое и помогает излечению.

О своих литературных опытах и заслугах отзывался скромно, реально оценивая сделанное, не пытался присвоить себе звание «первопроходца» или предтечи и родоначальника писательской организации. Однажды при мне в разговоре он подчеркнул, что он по — большому счету – не писатель, а вот, например, Борис Николаевич – это уже писатель!

Но к нему все относились с большим уважением, называли «старейшим мурманским литератором». Весь его облик внушал чувство уважения, ощущение значимости его как личности.

Что главное запомнилось: Николай Николаевич со всеми – молодыми, начинающими, «ветеранами» в общении (как я его наблюдала сама) всегда был корректным, слушал внимательно, вежливо, без снисходительности или обидного пренебрежения.

В присутствии Николая Николаевича у меня, молодого литератора, всегда появлялась некая скованность – это от чувства уважения к нему и боязни ненароком допустить что-то такое, что он смог бы посчитать неуважительным, некорректным. Робела. Из-за этого произошла со мной такая ужасная история.

К юбилею Николая Николаевича  члены Литобъединения собрали деньги – чтобы сделать ему коллективный памятный подарок. Денег, с учетом цен того времени, собралось не так уж и мало, как я понимаю.

От имени всех Яков Ноевич Черкасский поручил мне купить подарок, написать «Памятный адрес», и как выяснилось потом – и на мероприятии в областной научной библиотеке я и должна была от имени ЛИТО выступить и вручить подарок и «Памятный адрес».

Как ответственный человек, я подошла к поручению очень серьезно. Всех, кого можно, опросила, что же такое купить. Почему-то все мужчины старались от меня отделаться: мол, вам как женщине виднее, идите в магазин и там купить то, что надо. А что? Стала советоваться с женщинами. Все как-то не могли определиться: мол, семья существует давно, ясное дело, что все бытовые вещи имеются. Семья интеллигентов – значит, надо купить что-нибудь эдакое. Поскольку все связаны с литературой – надо из этой темы и подарок искать.

«Книга – лучший подарок» — это мы знали все, решили искать ценную и редкую – под стать юбиляру. Но интересных, хороших книг было в продаже всегда мало, а тем более – художественных, тех, что ценились. Что любит юбиляр (или его семья) – мы не знали. Пришли в магазин на «Пяти Углах», а там – новое поступление. Нам и предложили самую дорогую книгу: о ковроткачестве в Узбекистане, богато иллюстрированную. У меня появились сомнения, но меня тут же уговорили: мол, сам Николай Николаевич такую книгу себе не купит (а кто бы и сомневался!?), а подарок этот – ценный. Я поддалась: мол, старшим товарищам – виднее.

(Наверное, это была еще одна капля в той чаше сомнений, которые копились долго – в том плане, а так ли правы и неоспоримы «старшие товарищи», в отношении которых у тебя, дуры, возникает сомнение?! Может, лучше самой решать, как правильно поступать, а не полагаться на чужое мнение – пусть даже «старших товарищей»?!)

Не знаю,  пригодилась ли Николаю Николаевичу эта книга, раскрывал ли он ее после юбилея хоть бы однажды? Я в этом, честно говоря, сомневаюсь. Во всяком случае, никаких сведений на эту тему до меня до сих пор не доходило.

Но ведь надо было еще и «Памятный адрес» написать! А каким должен быть текст? – И опять мне никто из ветеранов мурманской литературы ничего не присоветовал, отделывались фразами: «Ну что вы, сами не можете сообразить?!»

Я и «сообразила» – не зря же до этого события уже приходилось составлять тексты для юбиляров иных профессий. В них всегда был стандартный набор фраз, пожеланий. Для Николая Николаевича же мне хотелось сделать что-то индивидуальное, но как сделать, если я его толком с ним не знакома, его как человека не знаю? Ограничилась вновь – с одной стороны – добрыми словами, которые не упрекнешь. Но с другой-то стороны – эти слова были «общими», а потому – безликими.

Когда выяснилось, что я еще и вручать все это должна на мероприятии, я вообще обалдела от груза ответственности. Подготовилась поэтому к событию капитально.

У меня было еще на юге сшито вечернее платье: из черной шерсти, почти до пола длиной, с открытой спиной, на тонких лямках – видела такие в иностранном журнале и в художественных фильмах. Чтобы спина не всегда была голой, к платью прилагалась пелерина, которая спереди застегивалась на горле с помощью  броши.

Ради торжественного мероприятия в честь уважаемого мэтра я решила надеть именно это вечернее платье.

Когда я стала советоваться с Игорем Калининым и Яковом Ноевичем по поводу пелерины, они, как только увидели меня в этом вечернем платье, сразу же стали хором твердить: «Ну, что вы, какая пелерина?! Конечно, без пелерины!» А Черкасский еще и добавил: «И выходить на сцену надо спиной вперед – чтобы юбиляр спину видел!».

Смех смехом, но я-таки появилась перед публикой без пелерины.

Я волновалась страшно – даже ноги были какими-то ватными, хотя, казалось бы, волноваться было не с чего. Но надо понимать, что публичное выступление перед общественностью Мурманска для меня было первым, а во вторых – уж слишком тяжелым был этот груз – уважение, ответственность, желание доставить литератору-юбиляру если и не радость, то какое-то удовольствие, донести до него все наши – членов ЛИТО – добрые к нему чувства.  И чтобы ненароком на «споткнуться» при произнесении поздравительного текста, я его зазубрила наизусть.

И вот день чествования юбиляра в библиотеке. В зале много людей. Когда дошла моя очередь выступать и вручать, я бодро вышла на трибуну и своим хорошо поставленным голосом сказала все, что зазубрила. А потом вдруг, сама того не ожидая – видно откуда-то из-под сознания всплыло! – добавила: «А сейчас, Николай Николаевич, позвольте зачитать «Памятный адрес» от имени членом нашего литобъединения…». И я открыла красную папочку и стала читать…Тот самый текст, который я только что сказала от «чистого сердца, простыми словами…». Читаю и в этот момент – параллельно – понимаю, что это повтор!.. От ужаса я еле уже стояла на ногах. Так опозориться! И перед кем?! – Перед человеком, который мне и нравился очень, и перед которым я ни в коей мере не хотела выглядеть дурой, недотепой, недалекой дамочкой.

Но, надо сказать, и в зале никто не смеялся, и виновник торжества даже мимикой нее показал, что я так опростоволосилась. А то и не знаю, что бы со мной сталось!

После того мероприятия у меня было даже желание подойти к Николаю Николаевичу как-то объясниться, извиниться перед ним. Потом мне вспомнилась повесть «Нос» Гоголя, и я спросила Якова Ноевича, стоит ли мне извиняться. Он сделал круглые глаза: «Да вы что?! – Все нормально! Он же – умный человек, все правильно понимает!».

Честно говоря, я даже обрадовалась, что старший товарищ – Черкасский – выдал мне своего рода индульгенцию, и извиняться я не пошла. Хотя еще долго сама себя бичевала, и мне всегда было неловко встречаться с Николаем Николаевичем – именно потому, что чувствовала себя виноватой по отношению к нему.

*   *   *

    В день похорон Николая Николаевича я была очень занята: заранее была составлена программа выступлений московского гостя – автора исторических романов и профессора, которого с большим уважением принимали в Мурманске в ПИНРО, в других серьезных организациях. А на тот  день было запланировано 2 выступления, причем – именно во время. Когда все были уже на кладбище – мы с москвичом должны были выступать в Коле, перед партийным активом района, который собрался на свою конференцию.

Публика сидела в зале в черно-белом варианте, торжественная. У меня появилось ощущение, что они все – часть погребальной церемонии. Было и чувство обиды: вот они все собрались, живые,  – а толку-то от них? А человек, от которого был толк – с моей точки зрения – уже не жив, хотя еще и мог бы пожить. Это была несправедливость. И когда нам предоставили слово, я начала встречу с того, что сообщила собравшимся, что сегодня похоронили старейшего литератора области и Мурманска – Н.Н. Блинова, и предложила почтить его память вставанием. Публика тут же встала и простояла, как и положено, пока я не дала отбой. Затем встречу продолжил рассказ нашего московского гостя. Кстати, он весьма положительно отнесся к тому, что его встречи я предваряла в тот день таким началом. Он это воспринимал именно как сохранение памяти и проявление уважения к людям, которые творят историю, сами являются достоянием истории.

По окончании встречи перед партийным активом ко мне подошло несколько человек и выразили мне – и в моем лице всем писателям и семье Блиновых – соболезнование и сочувствие, тем более, что многие присутствующие знали лично и Николая Николаевича, и членов его семьи – и как людей, и как литераторов.

 *    *     *

Что касается Александры Серапионовны, то в отношениях с ней мне было немного проще – уже потому, что она была женщиной. Всегда собранная, аккуратная в своей форменной одежде, она – как и Николай Николаевич – выглядела строгой, правильной. Тем не менее, с ней можно было разговаривать и на «отвлеченные темы», посоветоваться. Понятно было, что совет она даст действительно полезный, деловой, без романтической зауми псевдомудрых людей, которых в те времена, как и сегодня, хватало: они могли дать себе волю в пустых разглагольствованиях, но не дай Бог руководствоваться в жизни такими советами – приведут к беде.

Уравновешенность в суждениях Александры Серапионовны для меня, например, тогда воспринималась как эталон, по которому и надо сверять свои поступки, чтобы не промахнуться, выбирая линию поведения! (Ах, если бы мы еще умели следовать эталонам и правилам! Но – увы! – даже зная, на кого равняться надо, не всегда у нас получается быть если не такими же, так похожими!).

Бывая, хотя и очень, очень редко, в писательской организации, Александра Серапионовна не раз угощала нас своим печеньем. «Минутка» — это печенье «Бизе» — просто таяло во рту. Александра Серапионовна в ответ на наши восторги пригласила к ней в гости: мол, приходите, я и вас научу. Однажды мне понадобилось зачем-то зайти к ней (то ли ей путевки принести для оформления выступления перед аудиторией, то ли у нее путевки забрать, уже точно и не помню, но это и не столь важно), и она говорит: «Вот и совместим приятное с полезным». И пока я к ней шла, она уже приготовила угощение, да еще и показала, как делается печенье «минутка». Действительно, все получалось быстро и аккуратно.

Мы просидели за столом не долго, но успели и ее выступления обговорить, и по житейским темам пройтись. В ее присутствии было спокойно. Как-то поневоле рождалась уверенность: все метания, которые обуревают тобой сейчас, минут и к тебе со временем придет такая же спокойная уверенность в жизни, какая есть у этой женщины.

Мы не часто встречались в Мурманске, но всякий раз при встрече Александра Серапионовна приглашала на чай. Ее доброжелательность всегда овевала теплом. Но все было как-то некогда. А потом наступила перестройка, и все забурлило, жизнь понеслась вскачь, создавалось впечатление, что все мурманчане куда-то рванулись – как будто огромную стаю птиц кто-то вспугнул и они все разом рванули и ввысь и в разные строны брызнули. На улицах стали как-то реже попадаться знакомые лица – и наоборот, улицы заполнились незнакомыми людьми, явно немурманскими. Это было странно: как будто это не ты уехал и не ты оказался вдруг в другом городе, а это чужой город приехал и заменил собой тот, который ты знаешь много лет, и вот и получилось, что к тебе приехали чужие люди, которые здесь живут, а ты – только гость, оказавшийся здесь сейчас и по недоразумению. Да, было в те времена такое ощущение. Наверное, это потому, что внутри появилось такое состояние души. От этого и состояние тела было нездоровое, неуравновешенно – раздрай.

Однажды в таком состоянии я шла по улице Октябрьской, состояние раздрая отражалось даже на походке. И вдруг вижу: по улице неторопливо идет женщина. Никуда не спешит – просто позавидуешь! —  в то время как я, заполошная, несусь в суете, которая мне тяжела, гнетет.

Стоял осенний месяц, на подходе была уже полярная ночь, а дело клонилось к вечеру, поэтому я не сразу поняла, что женщина, идущая мне навстречу, это Александра Серапионовна. Когда поравнялись – она узнала меня, я – ее. Я очень удивилась: «Как?! – Вы – здесь, а не в Москве?!.. А я считала почему-то, что вас здесь давно уже нет…».

«Рада вас встретить», — отвечала она, и было видно, что, действительно, ей приятно меня видеть. Мы коротко обменялись самыми общими сведениями о нашей жизни в перестроечное время: кто – где, как…Без подробностей.

Александра Серапионовна, как мне показалось, за время, прошедшее с последней встречи – а это уже несколько лет! – совсем не изменилась. Все так же аккуратно одета, собранность не растеряла, разговаривает спокойно. Встретились мы рядом с ее домом, и она пригласила зайти к ней в гости, на чай. Я отказалась, сославшись на дела. Дела были не ахти, так что мне не хотелось в таком состоянии с ней беседовать. Заметив, что мое состояние далеко от нормального, она не стала вдаваться в расспросы, а просто подержала мою руку в своей, пожала ее и сказала: «Ничего, все пройдет, все образуется, вот увидите, все у вас будет хорошо. Заходите, когда будет время – поговорим!».

Она ничего не знала обо мне, но – почувствовала, что есть что-то, что мне надо пережить, преодолеть.

Я пообещала зайти. Побежала – переживать, преодолевать.

К сожалению, все никак не удосуживалась зайти в гости к человеку, который от души приглашал. (А разве таких много встречается на протяжении всей жизни?!). Думала, мол, вот надо бы зайти, посидеть, поговорить, поразмышлять – о жизни, о времени, о стране и о нас, да все как-то не складывалось, откладывалось…

А потом  Александры Серапионовны вдруг не стало.

И всякий раз, когда я прохожу мимо ее дома, у меня в душе появляется чувство сожаления, даже угрызения совести, что я не успела сделать что-то, что для меня было бы важно сделать. Непростительно – так я в душе ощущаю. И – уже непоправимо.

А выводы из всего сказанного  – они на поверхности: жизнь – мгновенна, она не предсказуема, она конечна, и – как подчеркнул Булгаков – непредсказуемо конечна. Поэтому ничего не надо откладывать – особенно, когда речь идет о людях, тебе не безразличных, чем-то близких, интересных, дорогих. Тем более, что их и не так уж много соберется в твою жизненную копилку.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: