Детство в Вологде.

Из Великого Устюга в Вологду мы приехали в 1923 году, когда мне исполнилось одиннадцать лет. Семья наша была не маленькая: кроме отца и матери, — брат Николай, окончивший уже вторую ступень школы, я, младший брат Сергей и сестра, Лизочка, младше меня на четыре года. И с нами еще бабушка по материнской линии.

Вологда на меня впечатления не произвела. Город как город. Побольше Устюга, зато церквей меньше и речушка помельче, чем Сухона. В центре — дома каменные и между ними деревянное здание театра, а в остальном и дома и мостки перед домами деревянные, как и в Устюге.

Мы поселились в собственном домике на улице Лассаля, которая шла прямо от вокзала до Московского проспекта, считавшегося тогда главным проспектом города. Дом наш был маленький, зеленый, с палисадником, как и все остальные частные дома. В палисаднике росли цветы — царские кудри, а на грядках лук и укроп.

Папа был дамский портной, шил «верхние вещи», мама ему помогала. Бабушка занималась хозяйством, мы, дети, в меру сил выполняли бабушкины поручения.

Рабочий день родителей начинался рано. Весь день они проводили за верстаком и швейной машинкой. Вечером ученица отца, девушка из пригородной деревни, жившая у нас, заправляла большую керосиновую лампу, и работа продолжалась.

Заказов было много, особенно перед праздниками, и тогда папа заставлял помогать и меня. Я чистила от ваты и ниток готовые вещи, вытаскивала наметку и подшивала, что попроще. Очень не нравилась мне эта работа, по мне, лучше было мыть полы по субботам во всем доме и стирать детское белье. Взрослое — отдавали прачке. Стирали в кухне в деревянном корыте, щелоком, который варили из золы, вручную (стиральных досок тогда еще не применяли). Полоскать белье носили на речку. Зимой полоскали в проруби. Страшно мерзли руки, их отогревали, зажав между коленями.

Решительно и упорно отказывался от портновской работы брат Николай. Из-за этого у них с отцом возникали частые перепалки, а иногда брату доставалось и деревянным аршином по спине.

И все-таки больше всех своих детей отец любил его, Николая, своего первенца. Но характер у сына был отцовский, наверное, поэтому ему больше всех и попадало… Старший из нас, он жил своей обособленной жизнью, с нами общался мало. Больше времени проводил со своим сверстником, Митей Непотовым, жившим рядом с гостиницей «Золотой якорь». Они ходили в библиотеку, брали там книги, читали их вместе, летом в сарае на сеновале, где хранилось сено для коровы, а зимой в Митином доме, где у Мити была своя комната. Недолго прожил с нами Николай.

Однажды, возвращаясь домой из школы, на углу улицы Лассаля я столкнулась с бабушкой, спешившей куда-то мелкой рысцой.

— Куда ты, бабушка?! — окликнула я.

Надо сказать, что в нашей семье к папе и маме мы обращались на «вы», а к бабушке, которую лично я любила больше, чем родителей, — на «ты». Бабушка в детстве была крепостной и часто рассказывала, как их, девчонок, гоняли собирать малину в барском саду и при этом обязательно всех заставляли петь, чтобы они малины меньше ели. О многом мне рассказывала моя бабушка.

— Ой, деука Шура, вот ладно, что тебя я встретила! Дома-то у нас что деится! Николай-то наш утрась домой не вернулся. Как вечор с отцом переспорили, отец его за ухо, а Николай-то от отца выкрутился, хвать мой чебодан, веши свои в него покидал. «Ноги моей больше в этом доме не будет!» — отцу в комнату крикнул и дверью хлопнул. И сегодня нивесь где шляндрает. Мать плачет, отец молчит, и все броском, все швырком. Вдруг да Николай-то навовсе из дому ушел, как вчерась обещался… Мать меня в коридор выманила, к Непотовым велела сходить, может, он у них ночевал.

Я не любила бывать у Непотовых, к которым часто бегал Николай. Непотиха выспрашивала меня о делах наших домашних, высматривала, что да как на мне надето, да как волосы прибраны, да чисто ли под ногтями, а потом моей маме на меня наговаривала. Но уж раз такое случилось, может, мы с бабушкой и уговорим Колю домой вернуться.

Дверь нам открыла сама Матрена Ивановна, глянула испуганно:

— Только к вам собралась, Александра Михайловна. Не у вас ли Митька наш заночевал. Со вчерашнего вечера дома нет.

Бабушка всплеснула руками:

— Царица небесная! Никак вместе в бега ударились. Непотиха опустилась на стул, заплакала, запричитала. Из комнаты вышел Митин отец, Семен Петрович, хмуро взглянул на жену.

— Основательно подготовились ребята. Митька паспорт свой из комода унес. Ищи-свищи их теперь по белу свету. Вот до чего книжки ихние доводят.

Так убежал из дома Николай. Куда — мы долго не знали.

У нас, как и у многих в то время в городе, была корова. Летом нашей обязанностью было ходить за коровой на окраину города, куда пастух пригонял стадо. Еще родители покупали траву в палисадниках, на пустырях и в соседних дворах, где коров не держали. Бабушка траву ту косила, а мы привозили на тележке во двор и сушили сено. В доме водопровода и канализации не было. В будке на углу покупали талончики, похожие на трамвайные билеты, и по ним получали воду. Ведра были меньше обычных, но таскать их все равно было тяжело, воды требовалось много. Зимой воду возили на санках в большом медном луженом баке. Один тащил сани спереди, а второй поддерживал и толкал сзади. Дорога была неровная, то в гору, то под гору, вода выплескивалась, обливала руки, не спасал и деревянный круг, плававший в баке. Руки мерзли, пальцы распухали и становились как колбаски, и очень чесались. Рукавицы вечно дырявые, мы их часто теряли и рвали.

— Как в прорву, — говорила бабушка. — Не напасешься на вас, сгрызаете их, что ли?

Шил отец хорошо, и заказов у него было много, но, боясь, что потом работы может не оказаться, набирал заказов больше, чем мог выполнить в срок. Заказчицы были недовольны и выговаривали отцу. А я слушала, и мне почему-то было стыдно. Наверное, с тех самых пор я не люблю опаздывать и стремлюсь во что бы то ни стало выполнить обещанное. Меня раздражают, мне неприятны необязательные люди.

А еще было очень стыдно смотреть, когда во время примерок отец, разглаживая складки на одежде заказчицы, гладил бюст и турнюр чужой женщины и, кажется, многим заказчицам это нравилось.

Родители наши были очень религиозными людьми. Они не начинали никакое большое и даже менее значительное дело, не испросив согласия у Бога. Писали и клали на икону записку, зажигали лампаду, молились и только после этого приступали к выполнению задуманного.

Иногда, во время короткой передышки в работе, мама читала вслух газету или какую-нибудь священную книгу.

Мне нравились вечера по субботам, когда в комнатах был лампадный полумрак, а воздух чист от вымытых полов. Придя от всенощной (вечерняя служба в церкви по субботам), родители умиротворенно говорили:

— Бог милости послал, — и были ласковы и добры к нам, детям, и к бабушке.

Но иной раз благостное спокойствие тут же нарушалось по самым пустячным причинам. Мама начинала ссориться с бабушкой, или папа кричал на маму. Мы, дети, старались в это время улизнуть из дому. Я уже тогда думала: «Как же так получается? Только что молились Богу, общались с ним, стоя на коленях перед иконой, говорили друг другу о божьей милости — и вдруг противная ругань и забвение всякой святости…». Это меня отталкивало от Бога, от хождения в церковь. Я мысленно называла маму «фарисейкой». Смысл этого слова был мне известен из Евангелия, читать которое требовали родители.

     В будние дни еда была простая. Утром, перед школой, пили чай, ели хлеб с маслом, соленые рыжики с картошкой или квашеную капусту, а еще тяпушку из брусники с толокном. Грибы, картошку, бруснику, толокно привозил отец ученицы из деревни как плату за ее обучение.

Обедали в кухне, сидели по-деревенски, на лавках. Перед обедом папа выпивал стопку водки, сам отделял мясо от костей и раскладывал по тарелкам, мама разливала суп или щи. На второе полагалась каша или картошка в разных видах и молоко от нашей коровы. Вечером пили чай из самовара, с баранками или ситным хлебом.

В воскресенье, до обедни, бабушка пекла пироги с капустой, морковью, мелкой свежей беломорской селедкой или ягодами. Пекла иногда и на неделе, только не из белой, а из серой муки. Пироги были любимой детской едой. Сыр, колбасу, консервы покупали только на рождество и пасху. Тогда же запекали в тесте в русской печке целый окорок. Мы любили подбирать сочные, жирные корки, из которых вынимали готовый красивый окорок. Запах этих корок и копченой колбасы запомнился на всю жизнь.

Я останавливаюсь так подробно на бытовых деталях нашей жизни потому, что быт этот давно канул в безвозвратное прошлое. И людей, которые его помнят, осталось не так уж много. Ведь так, или почти так, жили массы людей в дореволюционной России, да и в первые годы после революции.

Папа вначале выпивал водку только перед обедом, потом начал подходить к буфету по несколько раз в день. Видимо, это стало сказываться на его работе. Не знаю, как, но маме удалось заставить папу дать клятву на коленях перед иконой, что в будние дни он выпивать не будет. И он действительно никогда, кроме как на праздники, не выпивал. За это мама дала обет не потреблять мясной пищи. Оба они свои обещания выдержали. До самой смерти.

 В комсомольском клубе организовался отряд юных пионеров, мне очень хотелось вступить в него, но об этом даже заикнуться было невозможно.

— Они там учат в Бога не верить. Мальчишки вместе с девчонками неизвестно чем занимаются, — возмущалась мама. — Эти самые комсомольцы богохульные песни распевают. Слышала, небось, как на всю улицу орут, когда честной народ в церкву идет куличи святить: «Христос, хоть тресни, не воскреснет…». Прости, Господи, мое прегрешение!

В последнюю неделю великого поста в церковь ко всенощной ходили каждый день. В такие дни молящиеся стояли в церкви с горящими свечами в руках. А мы, дети, больше забавлялись с огнем, чем слушали «страсти Господни». За это по приходу домой следовало возмездие: папа стукал аршином по спине или тяжелым перстнем с печаткой по лбу, и на лбу оставалась основательная шишка. В пост говели и причащались. Дома нас поздравляли с принятием «святых тайн».

Когда я училась в старших классах, очень просила не посылать меня в церковь, стыдно было перед товарищами, большинство которых в церковь не ходили. Но родители были строги, приходилось покоряться.

Теперь, когда за плечами долгая жизнь и есть о чем поразмыслить, мне кажется, что «фарисейство» родителей оттолкнуло меня не только от религии. С тех пор всякие обрядности и громкие слова, повторяемые неоднократно, чуть ли не каждый день, слова, не соответствующие поведению людей в окружающей жизни и самой жизненной правде, вызывают у меня внутренний протест, как и поведение моих родителей в далеком детстве.

От брата Николая долго не было никаких вестей. Отец переживал за него, но вида не подавал. А я не тревожилась за брата, я его жалела: мы здесь вместе с папой, мамой и бабушкой, а он неизвестно даже где живет. И, как ни странно, я одновременно завидовала ему: он может делать то, что сам считает нужным, и ему не надо ходить в церковь.

Наконец от него пришло долгожданное письмо. Брат писал, что они с Митей решили было отправиться в Америку, на Аляску, о которой начитались у Джека Лондона. Но это оказалось невыполнимо, и они отправились на север, в устье реки Печоры. Там Николай устроился сначала в поселке Усть-Цильма работать почтальоном, а потом матросом на пароход и теперь ходит на Огненную Землю. Работа в море ему нравится, и он думает дослужиться до капитана.

Отец достал старую карту Российской империи и разложил ее передо мной на верстаке.

— Показывай, где эта Огненная Земля? — потребовал он.

Я обшарила все побережье морей и океанов на этой карте, но Огненной Земли на ней не оказалось. Я даже вспотела от усердия и страха, что мне сейчас попадет. Так оно и вышло.

Отец стукнул меня по лбу тяжелой своей печаткой:

— Чему вас там, в школе учат? «Уды» по географии получаешь, а Огненную Землю найти не можешь. Раз земля, так не маленькая, небось. Бестолочь!

Я разревелась и убежала. Счастливый Николай! Не зря он ушел из дому. Его жизнь там полна интересных событий, и не надо ему из женских пальто и жакетов наметку выдергивать. Нет, портнихой я ни за что не буду. Окончу школу и уеду.

Потом, когда мы встретились с братом, я спросила его, почему он написал Огненная Земля, а не Новая Земля, на которую он в действительности ходил.

— Знал бы, что тебе по лбу попадет, не написал бы так. А Огненную Землю приплел для большей романтичности.

Приезд брата был для всех нас праздником. И для отца тоже. Он как-то подобрел, иногда улыбался. Бабушка и мама пекли пироги из белой муки-крупчатки. Мы, дети, не спешили убежать на улицу, а сидели около Николая и слушали его рассказы. Николай стал совсем взрослый, интересно говорил, привез отцу пимы из оленьей шкуры и меховую шапку. Отец гордился подарками и сыном. А когда узнал, что Николай поступил в Архангельский морской техникум, и будет учиться на капитана, уважительно посмотрел на него и спросил только:

— Долго ли учиться надо?

— Четыре года.

— А как же с деньгами? На что жить-то будешь? — насторожился отец.

— Зимой учиться, а летом плавать, на зиму зарабатывать. На пароходах зарплата хорошая, и за стол платить не надо, столовые полагаются, — объяснил Николай.

— А как же в море-то, Коленька, поди, страшно в море-то? — жалостливо глядя на сына, спросила мама.

— А это, мама, для кого как, — усмехнулся Николай и пропел на незнакомый мотив: «Море сильных не обидит, море слабых ненавидит…».

— А Митрий Непотов что? Тоже в техникум подался? Что ж он вместе с тобой не приехал на побывку? — поинтересовался отец.

Оказалось, что Митя устроился работать в Архангельске на лесозаводе. Недолго проработал, его в армию призвали.

— Тоже плавать будет, только в военном флоте, — объяснил Николай.

— Так вы же одногодки! Тебя-то почему не взяли в армию? — всполошилась мама.

— А я в техникуме учусь, у меня отсрочка на время учебы,— успокоил ее Николай.

Так Николай помирился с отцом, побыл дома две недели, и мы расстались с ним снова на целый год. Изредка получали от него письма.

В те первые годы после революции во всех областях жизни искали и вводили что-то новое, в школьном образовании тоже. Вместо гимназий и реальных училищ с раздельным обучением было введено общее смешанное обучение в школах первой и второй ступени. После семи классов можно было поступать в техникум, после второй ступени (девять классов) — в высшие учебные заведения. Во второй ступени пробовали применять методы самостоятельного обучения. Дальтон-план, который… (впрочем, я и тогда не очень понимала, в чем он заключался, не могу сказать и теперь) и бригадный метод обучения: класс разбивался на бригады, которые самостоятельно изучали заданные темы, потом отвечал один из бригады, а оценки ставили всем одинаковые. Оценки были: «уд», «неуд», «весьма уд».

Училась я на «уд» и «весьма уд», только за сочинения часто получала «неуд». В нашей семье говорили неправильно: «дак» — вместо так, «евоный» — вместо его, «пирог с яблокам» — вместо пирог с яблоками, «ковды» — вместо когда, и многое другое. Так я и писала.

Однажды учительница в классе прочитала мое сочинение вслух. Весь класс смеялся. Мне этот урок запомнился на всю жизнь. Я и раньше очень любила читать, а после этого случая стала читать еще больше, хотя это было не так просто.

Моя кровать стояла в мастерской, и единственное время для чтения оставалось после того, когда все ложились спать. Днем было не до чтения. Школа, уроки, домашняя работа и помощь родителям в их портновском деле. Я зажигала маленькую керосиновую лампу, закрывала дверь в комнату и читала, читала. Иногда до утра. Кроме Чарской, Майна Рида, Марка Твена, читала прозу Пушкина. Почему-то очень запомнился «Князь Серебряный» А. К. Толстого. Любила читать о животных, потому что сама их любила и, по-моему, они ко мне тоже тянулись. Любую бродячую собаку я могла увести за собой, и, если бы не родительский запрет, у нас был бы полон двор собак и кошек.

Уроков в ту пору задавали мало. Учиться было легко. Свободного времени оставалось достаточно. Но дома всегда находилось какое-нибудь нудное дело, и мы, дети, так и норовили улизнуть на улицу.

Зимой катались на тобогганах — это длинная, тонкая и широкая доска, загнутая спереди. Человек пять-шесть садились на нее, плотно притиснувшись друг к другу, ноги просовывали под руки впередисидящего и такой плотной массой с шумом, смехом летели с горы, ощущая все неровности спуска. Тобогганы остались на Севере от англичан после интервенции и каким-то образом оказались у наших друзей в Вологде. Любили подкатываться, цепляясь за задок извозчичьих саней, за что частенько получали кнутом от извозчика. Целой гурьбой вместе с приятелями ходили на каток в бывший архиерейский парк.

Зимой прибавлялось и домашней работы. Во дворе всегда высилась поленница сухих березовых дров, из них в русской печке и в комнатных «голландках» получался хороший уголь, необходимый для папиных утюгов. Печки топила бабушка, а носить дрова и щепать растопку была наша обязанность. Однажды на меня обрушилась поленница, и я оказалась засыпанной дровами. Я кричала, плакала, но в доме меня не слышали, а во дворе никого не было, и я долго пролежала под дровами, пока меня не хватились. Синяки и ссадины у меня быстро прошли, а вот обмороженные пальцы рук долго болели и были чувствительны к холоду.

В кино и театр наши родители не ходили — считали грехом. Да и времени у них на это не хватало, работали днем и вечером. Нам деньги на кинематограф давали редко. Зато в театр мы бегали чаще: у папы шили наряды артистки театра и оставляли ему контрамарки, а он — не пропадать же добру — отдавал их нам.

Насмотревшись театральных представлений, мы устраивали свой театр. Летом натягивали занавес между кустами во дворе и разыгрывали самодельные «представления». Вход был свободный, но ситро, изготовляемое нами на сахарине, продавалось в «буфете» по копейке стакан. Посетителей был полон двор. Ситро расходилось бойко.

Все мое детство связано с бабушкой. Она часто бранила нас, детей, но за дело. И, как ни странно, была менее религиозна, чем наши родители. Она меня тоже любила, да и не только меня, всех нас. Наделила прозвищами: меня — Коза Безрогая, брата Сережу — Пузырь, сестру Лизу — Кишка.

Когда мы, дети, ссорились, то так и называли друг друга. Почему-то это казалось очень обидным.

За вечерним чаем, сидя сзади самовара, я поглядывала из-за него на брата и беззвучно шевелила губами. Этого было достаточно, чтобы он кричал:

— Мама, Шурка дразнится!

Тогда я уже начинала нашептывать:

 — Пузырь, Пузырь…

Поднимался рев, и меня выгоняли из-за стола.

 Так незаметно промелькнуло мое школьное детство. Впереди была неведомая жизнь, и нужно было думать, кем в ней стать. Заканчивая девятый класс, я твердо решила, что портнихой, как хотел отец, не буду. Наверное, это произошло потому, что насмотрелась на ежедневный труд родителей, труд, не одухотворенный внутренним содержанием, труд, необходимый для благополучного существования — для заработка, и только.

Как я уже говорила, я с малых лет очень любила животных, и они отвечали мне взаимностью. Решила, что буду их доктором, буду их лечить. И сказала об этом родителям. Отец промолчал, а мать долго совещалась с иконой. О чем она говорила Богу, и что они с отцом решили, я узнала на другой день, за вечерним чаем.

— Дело, что ты надумала, Богу не противно, — сказала мама, — решили мы тебе не перечить. Учись дальше, коли надумала. На ветеринара, дак на ветеринара.

— Только в Вологде ветеринарного техникума нет, я это узнал, — добавил папа,— придется тебя в Архангельск отправлять.

В Архангельске — Николай! Лучшего, я и ожидать не могла! Я бросилась благодарить родителей.

Весна 1927 года. Последний школьный вечер. Он запомнился мне не только как прощание с детством и школой. Я прощалась с той жизнью, которая по всей нашей стране уходила в прошлое.

Тогда экзамены на аттестат зрелости не сдавали. Школьной формы не носили. Наряды к выпускному вечеру не шили. Я отгладила свое лучшее зеленое платье. Очень долго и тщательно причесывала свои непокорные волосы перед большим отцовским зеркалом.

— Ой, Шурка! — восторженно воскликнула сестренка Лиза, заглянув в комнату. — Ты какая-то не такая! Ты — барышня, барышня! — закружилась она вокруг меня.

В зале школы, в классах на окнах и на столах стояло много черемухи и сирени. Лучи вечернего солнца струились сквозь букеты цветов. Было шумно, радостно и чуть-чуть грустно.

После приветствий и поздравлений — самодеятельный концерт. Ор Лобанов из параллельного с нами класса играл на скрипке. Звуки скрипки тревожили сердце, звали куда-то. Казалось, что улетаешь далеко, далеко… И после — танцы под духовой оркестр. Падекатр, падепатинер, тустеп и, конечно, волшебный вальс. Ор Лобанов приглашал меня чуть ли не на каждый танец. Девчонки провожали нас завистливыми глазами. В девятом классе многие из них бегали на переменах в соседний класс, чтобы посмотреть на него. И я тоже.

В тот вечер мне впервые было разрешено поздно возвратиться домой. Провожать меня пошел Ор Лобанов. Прощаясь около нашего дома, Ор хотел меня поцеловать, но в это время открылась занавеска на окне, и я увидела лицо мамы.

Первый поцелуй так и не состоялся.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: