Море Баренца.

Снова море. Такое же, как и раньше, как всегда. Чередование машинных вахт. Так же дышат теплом цилиндры главной машины, почти беззвучно мелькают в тяжеловесном движении части машины. Так же доносится, передаваясь по валу, успокаивающее урчание винта за кормой. Пощелкивает воздушный насос за машиной, ритмично постукивает питательный клапан на котле. Неподвижны стрелки приборов на щите поста управления. Колеблется, как ему и положено, уровень воды в водоуказательных стеклах котла.

Все так же, но не совсем. Воспринимается как-то иначе. Я теперь второй механик, хозяин главной машины, командир на своей вахте. Отвечаю за все. Напряженнее вслушиваюсь в рабочий шум механизмов, тщательнее ощупываю движущиеся части машины, чаще заглядываю в кочегарку. Служба обязывает…

Замечаю изменения и в отношении со стороны команды. Только те, с кем была на перегоне, по-прежнему называют меня Шурой, а вновь пришедшие — Серапионовной или по имени-отчеству. Никита Тимофеевич — тоже:

— Ты, Александра Серапиоповна, за практиканткой нашей поглядывай, бьет ее море, чтобы в машине она поаккуратней, а то ведь и до беды недолго…

Это он о Лёсе, которая со мной на вахте. Укачивает ее, как меня когда-то укачивало, хотя волны настоящей и нет еще. У меня с нею отношения странные сложились. Мучается Лёська, но гордость не позволяет ей в койке оставаться, вместе со мной в машину спускается, ни в чем не хочет мне уступать. Поначалу не очень слушалась:

— Ты на меня не покрикивай. Подумаешь, тоже мне, если механик, так и воображать можно?

Посмотрела, как я движущиеся части машины ощупываю рукой, проверяю, не греются ли подшипники, смазываю машину из масленки. Посмотрела и фыркнула презрительно:

— Подумаешь, велика ли наука — носиком масленки куда надо попасть. Нехитрое дело!

Взяла у меня из рук масленку, решительно сунула ее в движущийся шатун… Удар — и длинный носик масленки превратился в куцый огрызок. Леся испуганно глянула на исковерканный сосуд и смущенно — на меня:

— Черт-те что…

Хорошо, что не по руке, так и покалечиться недолго.

Но щупать и смазывать машину все привыкают. Привыкла и Лёся. Хуже — с морской болезнью. Болтанка не давала Лёсе сосредоточиться, и, даже когда не очень качало, она чувствовала себя нездоровой.

Я вместе с ней вскрывала плиты машинного настила, показывала расположение трубопроводов, которые до этого сама изучала по чертежам, вычерчивала их схему, как учил нас в техникуме Валерий Дмитриевич. «Без знания трубопроводов нельзя стоять самостоятельную вахту», — говорил он нам. А мы тогда не очень это понимали.

Но Лёсе было не до трубопроводов. После вахты она вместо столовой спешила в каюту на койку. Немного отлежавшись, жаловалась:

— Хорошо тебе, Шурка. Качает, а тебе хоть бы что, уху по балкам лопаешь. Ты меня трубопроводы изучать заставляешь, а я как нагнусь под плиты, запах тошнотный почувствую, так меня наизнанку выворачивает.

Тогда я по другому методу обучать ее начала. Когда с мостика свистнут дать воду на палубу или балласта перекачать, я веду Лёську за собой:

— Возьми этот торцовый ключ. Поверни эту пробку, теперь перекрой этот вентиль. Теперь идем пожарную донку пустим.

Понизится уровень воды в водомерных стеклах котла — тащу ее за машину к конденсатору:

— Открой этот клапан добавочного питания. Теперь смотри за уровнем воды в стеклах: как поднимется до нормального, приди и закрой.

— Где он нормальный? То выше указателя, то совсем вниз скроется, как я его тебе угадаю?

— А ты смотри, чтобы вода в котле не ушла ниже вот этой риски — это предел допустимого.

Так я ее учила, как Макаревич меня на «Днепре» учил. В техникуме за столом этому не научишь, на то и практика.

Промысел начали на Гусиной банке близ Новой Земли. Погода приутихла, и моя Лёся немного ожила. Даже запела однажды. Я ее к посту управления приучать начала. Попросила боцмана, чтобы он мне запасной центральный бобинец от нижней подборы трала из кладовки достал. Объяснила, зачем он нужен. Боцман прикатил бобинец в машину и укрепил его на плитах под машинным регулятором. Лёся пониже меня, ей не дотянуться до маховика регулятора. Да и мне самой с подставки управлять машиной легче, я тоже ростом невелика.

Начались промысловые сутки, вахта за вахтой в машине, моря-то почти и не видишь. Иногда, когда рыбы завал, вызывают на подвахту. Никита Тимофеевич спускается к посту управления, еще кочегар у топок, капитан на мостике, а остальные на палубе, где устанавливают два деревянных стола-рыбодела, вдоль них вахта и подвахта в проолифенных жестких роконах, забрызганных рыбьей слизью и кровью, быстро орудуют плоскими шкерочными ножами. Взмах ножа — и рыбина рассечена на пласт, внутренности сброшены под ноги на палубу, печень — отдельно в корзину, которую салогрей потащит в жиротопку.

Меня с Лёсей на шкерку не ставили, у нас для этого сноровки не было. Мы на подаче работали. Короткими деревянными пиками с остро заточенными, слегка изогнутыми стальными наконечниками поддевали рыбу и бросали на рыбодел. В то время крупная рыба ловилась в Баренцевом морс: трещины метровой длины, огромные, ярко-красные морские окупи, плоские пяти-, десятикилограммовые палтусы. Бывало, сил не хватало одной на стол бросить, вдвоем подымать приходилось. Одну вахту отстоишь — два дня руки болят и поясница

Тогда трал вручную к борту подтаскивали, а мешок стрелой поднимали, чтобы на палубу высыпать. Теперь на больших морозильных рыболовных траулерах мешок лебедкой по слипу вытаскивают и рыбу на палубе не разделывают — в рыбофабрику на конвейер спускают, а оттуда в морозильные камеры и рефрижераторные трюмы подают. Тогда же рефрижераторов не было. Засольщик в трюме рыбу солил и в «чердаки» дощатые складывал («чердаки» — это отсеки в трюме, выгороженные досками, чтобы рыба во время шторма оставалась на своем месте). Свежье на берег доставляли, пересыпая рыбу битым льдом, взятым в Тюва-губе. Отдельные рейсы так и назывались — «свежьевые». Теперь рыба не та. Окуньки — полдесятка на килограмм, треска — смотреть не на что, раньше такую мальчишки на удочку с причалов ловили.

Леся поначалу морщилась и охала. Тяжело работать и рыбу жалко. Смотреть неприятно, как из живой, трепещущей рыбины кишки выпускают.

— Жалко и противно, — тихонько жаловалась она — А клипфискник (клипфиск — особый способ разделки и засолки рыбы на экспорт), прежде чем кровь из трески выпустить, ножом ей под жабры тычет, чтобы живее была… Живодерня какая-то…

Это поначалу только, потом привыкла.

После такой работы на продуваемой ветром палубе аппетит разыгрывался зверский. Даже Лёся за добавкой тянулась. Это когда море мало-мальски стихало, что бывало не часто. Во время качки она опять мучилась.

Есть люди, которые никогда к морю привыкнуть не могут, их всегда море бьет. Таким лучше в море и не ходить. Это же мучение, а не работа. Я, кажется, совсем привыкла. А Лёська так и не смогла.

Однажды шли с тралом, вдруг с мостика сигнал, я к переговорной трубе:

— Вахтенный механик слушает!

— Серапионовна, — слышу хрипловатый голос второго штурмана, — пошли кого-нибудь на мостик, у нас свисток отказал, а видимость неважнецкая, срочно исправить нужно.

— Есть послать кого-нибудь, — отвечаю.

Шестой час утра, все, кроме вахтенных, по койкам. Кого пошлешь? Лёсю нельзя, ей неможется, еще свалится с дымовой трубы, где свисток закреплен. Вызвала из каюты стармеха. Никита Тимофеевич сразу отозвался, вроде и не спал вовсе — у него переговорная труба над самым ухом у койки приделана. Попросила его спуститься в машину (на Лесю оставлять побоялась), а сама бегом на мостик и по стремянке на трубу. Наверху амплитуда раскачки куда больше, чем на палубе и в машине, а мне хоть бы что. Спиной откинулась на скобу стремянки и приводной тросик, оборвавшийся у свистка, закрепила. Меня с борта на борт размахивает, а мне весело. Море подо мной белыми гребешками взъерошено, ветер посвистывает. Песню заорала: «Море сильных не обидит, море слабых ненавидит…».

Вернулась я в машину, а Лёся мне позавидовала:

— Есть же люди, которых не укачивает.

— Лёська, милая, видела бы ты, что со мной было, когда первый раз в море вышла. Хуже тебя мучилась, а вот привыкла.

— Нет, Шурка, мне не привыкнуть никогда, не смогу я плавать, видно.

После вахты мы с ней усаживались на мою, нижнюю, койку, вспоминали техникум. О своих девичьих делах друг другу рассказывали. Тайны сердечные поверяли. Я о моем Коле, о письмах его, о предстоящей встрече. Она мне о Мите Лончинском, который ей нравился. Интересный, видный парень.

Летом в нашем море куда лучше, чем зимой. Прежде всего, светло. Солнце не хочет уходить за горизонт. Повиснет над кромкой воды, будто раздумывая, опускаться или не стоит, и вновь подымается, отправляясь в свой очередной суточный рейс. Странно, и в песнях и в разговорах: солнце всходит и заходит — иного порядка вещей люди не представляют. Разве что астрономы, ну и судоводители, наверное, знают, что к чему. Для остальных же смертных все-таки «солнце всходит и заходит». А вот здесь, над морем Баренца, не всходит и не заходит — круглые сутки над небосводом. И время измеряется вахтами, по четыре часа дважды в сутки.

Лёся каждый прожитый день отмечает в календаре, говорит при этом:

— Еще двадцать две вахты до порта осталось. — И через день то же: — Вот уже и двадцать остается.

Наверно, не только она ждет, не дождется возвращения в порт. Это только так говорится, что тральщик — дом твой. Дом-то дом, раз в нем живешь, только временный. Сегодня ты на одном, завтра на другой направят; на другом в море уйдешь — и жильцы с тобой другие. Настоящий твой дом — постоянное жилье — на берегу, где тебя кто-то ждет. Что касается меня, то еще неизвестно, где он, дом этот, будет. Согласится ли мой Коля в Мурманск перебраться? А может, я с ним в Архангельске останусь? А как же тогда море и моя специальность? По договору я три года в Севтралтресте отработать должна. Не отпустят.

Теперь уже скоро. По Лёсиному календарю двенадцать вахт осталось. Тревожит меня предчувствие, что снова не отпустят в отпуск.

Лёсин календарь оказался неточен. Мы заканчиваем промысел раньше, чем предполагали. Трюмы забиты рыбой. Еще два-три подъема — и домой. Утром, после вахты, в каюту заглянул старший помощник капитана:

— Я к вам по делу, девушки. Промысел заканчиваем досрочно, по этому случаю вечером проведем собрание. Помогите концерт небольшой состряпать.

Я посмотрела на Лёсю, Лёся на меня.

— Что же мы вдвоем сделать сможем? — пожала она плечами, взглянула на иллюминатор, поморщилась.

— Ветерок стихает понемногу, к вечеру, наверное, совсем убьется, — поняв ее взгляд, сказал штурман. — И почему только вы? Серапионовна стихи Есенина прочтет, это у нее хорошо получается, а мы с тобой что-нибудь из морской лирики споем, ты про девушку из маленькой таверны, я — «Джим, подшкипер с английской шхуны…». У Максима, кочегара вашего, баян с собой. Он частушки может и аккомпанемент обеспечит.

— Ну что, Лёся, тряхнем стариной, вспомним техникум? Там же у нас неплохо получалось.

— Попробуем на прощание, — согласилась Леся. — Пусть это будет мое первое и последнее выступление в море.

Предсказания штурмана насчет погоды не оправдались. Ветер не стих, но по судну было объявлено о собрании и концерте. Отступать поздно. Лёся морщилась и вздыхала, но от выступления не отказалась.

— Теперь недолго терпеть осталось, перемогусь как-нибудь.

В столовую команды собрались все свободные от вахт. Устроились кто как мог: на тральщике переносной мебели не было, а столовая на всю команду не рассчитана. Матросы и кочегары уселись прямо на палубе, к переборкам притулились.

Старший штурман открыл собрание, посвященное окончанию рейса. Капитан доложил о вылове рыбы, изготовлении жира и выработке рыбной муки:

— Трюма полностью забиты, последний подъем возьмем на палубу. Мучной трюм тоже мешками загружен, жировые цистерны полны, — и в заключение добавил: — Славно поработали. С завалами рыбы дружно справлялись. Никите Тимофеевичу приношу благодарность и всей машинной команде. Пар держали на марке. Простоев по вине машины не было. Спасибо вам всем.

Максим, кочегар наш, рванул на баяне туш.

Штурман объявил о начале концерта. Все зашевелились, устраиваясь поудобнее.

— Первой выступает Лёся Шестакова, наша практикантка. Она исполнит хорошо известную вам песню…

В столовой затихли. Только через открытое окно доносился плеск волны за бортом, и в такт качке тральщика двигалось по переборке вечернее солнце.

Осторожно вздохнул баян, и раздался голос Лёси. Песня была сентиментальная, про девушку из портового кабачка, которую полюбил суровый капитан:

А она с улыбкой величавой

принимала ласковый привет,

но однажды гордо и лукаво

бросила безжалостное — «Нет!».

Я смотрела на матросов и кочегаров, слушавших, затаив дыхание. Удивительно, как любят такие вот песни эти, казалось бы, грубые люди, занятые вовсе не располагающим к сентиментальности тяжким трудом. А может так и должно быть? Может, после рыбодела, покрытого слизью и кровью, или пышущих нестерпимым жаром котельных топок как раз и к месту немудреная песня, снимающая усталость и напряжение, погружающая человека в выдуманный мир. Даже у хмурого, неразговорчивого кочегара дяди Сережи, пришедшего к нам в день отхода, теплели глаза.

Он ушел печальный и суровый,

низко головой на грудь поник,

а наутро чайкой белокрылой

уходил далеко его бриг… —

продолжала петь Леся, и лица слушателей становились беззащитными, казалось, каждый переживает что-то свое, сокровенное. Но вот Леся тем же мягким голосом завершила песню, и в столовой дружно зааплодировали.

С не меньшим вниманием были встречены стихи Сергея Есенина. Особенно долго хлопали, когда я прочла мое любимое: «Не жалею, не зову, не плачу…».

А про успех штурмана, исполнившего сочным баритоном (тоже из морского фольклора): «Джим, подшкипер с английской шхуны, плавал шестнадцать лет…», долго еще потом вспоминали кочегары в короткие промежутки отдыха.

В те времена такие песни пели все моряки. Сейчас другое время и песни другие, не такие наивные, а моряки моего поколения до сих пор еще помнят и «девушку из маленькой таверны», и «Джима-подшкипера» и, бывает, собравшись за столом, поют о них.

Предчувствие меня не обмануло. Отпуск не дали.

— Обещали через два рейса, так и будет через два — еще один остался. К тому времени и замену приготовим, — сказал мне в отделе кадров Владимир Михайлович, тот самый, который год назад вообще меня на тральщик посылать не хотел.

Напрасно я в техотдел ходила. Начальник отдела теплотехники Игорь Митрофанович Семенов и его заместитель Мстислав Владимирович Сперанский поддержали решение отдела кадров:

— Нет сейчас замены тебе, потерпи.

Я до самого управляющего Севгосрыбтрестом Светова добралась.

— Успеешь в отпуск. Лето еще не скоро кончается. Куда собралась-то? — спросил Светов.

— В Архангельск.

— К родителям, что ли?

— Нет. Родители мои теперь здесь живут, в Мурманске.

— Ну, тем более подождешь.

Пришлось написать моему Коле, что задерживаюсь и встретимся через месяц.

Не могу здесь не вспомнить добрым словом Гошу Семенова и Славу Сперанского, с которыми довелось работать в тридцатые годы да и после войны встречаться. Молодые, энергичные, окончив Ленинградский кораблестроительный институт, они приехали в Мурманск и много сделали для успешного освоения моряками-северянами новых, прибывших из Ленинграда и заказанных за границей рыболовных траулеров. Возглавляя отдел теплотехники, они учили нас, механиков, грамотно эксплуатировать сложные по тем временам машины Ленца и Христиансена — Мейера. Долгое время на флоте применялись золотники Сперанского, значительно сокращавшие расход топлива на судах отечественной постройки. Дутье Сперанского позволяло успешно использовать шпицбергенский уголь, имевший большую зольность и плохо сгоравший в топках. Книга И. М. Семенова о машинах Ленца и Христиансена — Мейера, изданная и Ленинграде, служила учебным пособием для слушателем учебного комбината и морского техникума.

Отдел теплотехники в то время был одним из сильнейших отделов управления флота. Ни один тральщик не выходил в море с неотрегулированной машиной. Все серии машин прошли теплотехнические испытания с участием специалистов ЦНИИВТа (Центрального научно — исследовательского института водного транспорта). Испытаниями руководил приглашенный из Ленинграда опытный инженер Семека. Была создана теплотехническая лаборатория. Каждый тральщик, приходивший с моря, принимался теплотехником, который проверял техническое состояние машин и котлов.

Теперь, когда паровые машины уступили место дизелям, золотники и дутье Сперанского уже не применяются, но в свое время они сослужили добрую службу. А имена Семенова и Сперанского до сих пор тепло вспоминают старожилы тралфлота.

Лёся списалась с судна. Не могла больше плавать. Пошла чертежницей в конструкторское бюро тралфлота.

Списался с тральщика и дядя Сережа — «мастер огня». Было в то время такое звание для тех кочегаров, что с любым углем умели держать пар на марке. Им и удостоверение соответствующее выдавали, и механики не любили их с судна отпускать. Ведь от них, от кочегаров, зависел успех работы тральщика.

Дядя Сережа пришел ко мне проститься.

— Ты, Серапионовна, на меня сердца не имей. Я, как тот подшкипер с английской шхуны, шестнадцать лет плаваю. Разные механики у меня были: шведы, англичане, латыши, ну и русские само собой. Только бабы никогда не было. Я заявление в отдел кадров подал, на другой тральщик перевожусь. Под бабой никогда не был и бабе подчиняться не буду.

С тем и ушел.

Быстро, очень быстро промелькнули дни стоянки в порту. И вот опять отход. Моя вахта отходная. В машину спускается Норквист, пожилой инспектор Регистра.

Осмотр окончен, и он спрашивает:

— А вы, молодой человек, давно механиком?

— Седьмой месяц.

— Молодой, совсем молодой еще. Послушайте, — говорит он смущенно, — я слышал, что у вас, на вашем тральщике, плавает тоже механиком молодая женщина, где она?

— Я!

— Нет. Девушка-механик?

— Да я же, я, — смеюсь.

Он вытаращил глаза, замахал рукой и, не сказав ни слова, запрыгал по трапу наверх.

Через пару часов вышли в море, и снова начались промысловые будни. Теперь в каюте я одна. И совсем как раньше Лёська сама зачеркиваю сутки в календаре, считаю оставшиеся вахты.

Твердо решила: чего бы то ни стоило, но после этого рейса в отпуске я буду.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: