Личное счастье.

Если очень-очень что-нибудь захочешь сделать, то своего добьешься. Добилась-таки и я. Отпускное удостоверение у меня в сумочке вместе с толстой пачкой «государственных казначейских билетов», которые «обеспечиваются всем достоянием Союза ССР и обязательны к приему на всей территории СССР во все платежи». Никогда в жизни у меня не было столько денег.

Поезд отходил вечером, и меня пришли провожать сестра Лиза и бывшие мореходцы, устроившиеся работать на берегу. Пришли также оба инженера из отдела теплотехники тралфлота — Гоша Семенов и Слава Сперанский. Пришли прямо с испытаний дизельного траулера, машину которого проверяли и регулировали, гоняя тральщик по заливу. Оба в белых воротничках и при галстуках. Такую моду они завели в отделе теплотехники: как на испытания и регулировку машин, так обязательно в белом воротничке. У Гоши он всегда был безукоризненно белым, а у Славы не очень. Прибежала на вокзал и Лёся.

—  Ты, Шура, смотри не останься там, в Архангельске, — предупредил Гоша.

А Лёся, оттащив меня немного в сторону, шепнула на ухо:

— Ты его к нам в Мурманск вези. Ударил третий звонок, и меня вместе с чемоданом и сумочкой запихнули в вагон.

Впервые в жизни я ехала в мягком вагоне и все не могла привыкнуть, что не надо на станциях бегать за кипятком. С удовольствием покупала у теток свежепросольные огурцы и горячую отварную картошку.

В Вологде, пока перецепляли вагон к московскому поезду, я успела сходить на улицу Лассаля взглянуть на бывший наш дом. Цветы «царские кудри», как и раньше, торчали над забором, и во дворе пестрая корова хрумкала свеженакошенную траву. Может быть, теперь здесь живет такая же, как я когда-то, девчонка и так же бегает отсюда в школу, может быть, в ту самую, где училась я… И не знает еще, что ожидает ее в предстоящей жизни…

Такое же волнение охватило меня, когда вышла из поезда в Архангельске. Та же двинская ширь, что открылась перед моими глазами тогда, пять лет назад, и тот же город, растянувшийся по противоположному берегу… Нет, не совсем тот. Чего-то в нем не хватает. Только переезжая Двину на каком-то другом, непохожем на «макарку» пароходике, я поняла, что исчезли златоверхие, сиявшие на солнце купола собора. Сломали собор, а зря. Но не это меня волновало. Все окружающее окрашивалось радостным предчувствием ожидаемой встречи. Теперь уже совсем близкой.

Пока ехала на трамвае по проспекту Павлина Виноградова до своей улицы Пролеткульта, выглядывала из окна полупустого вагона, отмечала знакомые места. Вот соборная площадь, где теперь на месте собора громоздится большое неуклюжее здание. Вот по другую сторону промелькнул деревянный дом зимнего театра с высокими окнами, куда по контрамаркам Николая Демьяновича водил меня мой Коля. Вот улица Карла Маркса с деревянными мостками посередине. Здесь тогда была трамвайная остановка. Трамвай и сейчас остановился…

Мария Гавриловна оказалась дома, стирала белье на кухне. Она стряхнула в деревянное корыто мыльную пену с рук, вытерла фартуком руки, поправила седую прядь на виске, шагнула мне навстречу. Расцеловались по-родственному.

— Ишь ты, какая стала, — сказала, чуть отстраняясь и внимательно меня рассматривая. — Нарядная, прямо «штучка» заграничная. Ты проходи в Таськину комнату, раздевайся. Я сейчас справлюсь.

В комнате, где когда-то я жила с Тасей, ничего не изменилось. Даже старенький диван, на котором я тогда спала, в том же углу стоит. Я только успела снять макинтош и достать из чемодана торгсиновские гостинцы, как в комнату заглянула Мария Гавриловна:

— Мы тебя в прошлом месяце ждали. Твой дроля каждый раз, как с моря приходит, к нам забегает, не приехала ли, спрашивает. Кажись, как раз сегодня у них приход должен быть.

— А может, он уже у себя дома? — вскинулась я.

Мария Гавриловна засмеялась:

— Не беспокойся, явится как миленький. У меня плита топлена, вода горячая согрета, может, лучше помоешься с дороги.

Пока я мыла голову над корытом, Мария Гавриловна, поливая мне из чайника, успела сообщить здешние новости. Тася, дочка ее, учиться уехала. Сын Федя матросом в море ушел.

Я уселась на крыльце волосы на солнышке просушить, кажется, задремала. Очнулась, когда кто-то сзади меня за голые плечи обнял. И, еще не обернувшись, знала уже, что это он, Коля, моя судьба, и что теперь мы никогда не расстанемся.

Мы говорили обо всем сразу и не могли остановиться. О том, как скучали, как жили, как плавали, про товарищей, про море. Я вставала, уходила зачем-то в комнату, что-то делала, помогала Марии Гавриловне. А он ходил за мной следом, как привязанный, тоже вроде бы помогал.

Я рассказала, с каким трудом добывала отпуск, а он — что стоянка у него только три дня. Если за это время отпуск оформить не удастся, придется расставаться вновь. Но я не верила, что такое может случиться. Это было невозможно!

Мария Гавриловна слушала наши разговоры и вздыхала:

— Как же вы вместе жить собираетесь? Ты там, а он здесь. Ну ладно, на этот раз отпуск ему дадут, а дальше? Так и будете по разным морям плавать?

Но дальше мы не заглядывали. Сейчас мы были вместе, и это самое главное.

Решили сходить вечером к Колиному отцу, посоветоваться, куда нам отправиться в наше «свадебное путешествие», как сказал Коля.

К Николаю Демьяновичу пошли пешком. Может быть потому, что, наконец, мы были вместе, а может, потому, что на вечернем небе щедро светило солнце, город казался праздничным и веселым. По сравнению с неприветливым, необжитым Мурманском, окруженным голыми сопками, город выглядел зеленым и нарядным. Старинные деревянные дома с резными наличниками окон радовали разнообразием фасадов. Между домами вдоль тротуаров пышно зеленели кроны высоких тополей и берез.

Приятно было слышать перезвон трамваев, перекличку ребячьих голосов, стук тележных колес и цокот конских подков по булыжной мостовой. Поперечные улицы с деревянными мостками тротуаров, казалось, не имели конца и уходили в небо.

Это ощущение праздничности сохранялось у меня и потом, когда мы поднялись по крутой лестнице на второй этаж деревянного дома на Соборной улице, зашли в знакомую мне уютную комнату.

Николай Демьянович отложил в сторону газету, снял очки, поднялся из-за стола, по-прежнему заваленного газетами и журналами.

— Ну что, дождался наконец? — кивнул он сыну. — Подошел ко мне: — Здравствуй, Шура. По виду — не похоже, что морячка. Прямо-таки элегантная дама, — улыбнулся он и поцеловал меня в щеку. — Ну, усаживайтесь, рассказывайте. Как тебе, Шура, море? Как плавается?

Мы устроились на диване, над которым висели те же знакомые мне картины Писахова и Вылки. И в комнате почти ничего не изменилось, только книг стало еще больше.

У Колиного отца была необычная, удивительная жизнь. Сын крестьянина, переселившегося в город и ставшего «будочником» (была такая должность — сидеть перед окошечком в будке, где отпускали воду водовозам, развозившим ее по улицам города). Окончив три класса церковноприходской школы, Николай Демьянович всю жизнь занимался самообразованием. Вступил в РСДРП, дважды сидел в смоленской тюрьме — в 1905 и 1910 годах — за организацию забастовок среди типографских рабочих. Воевал в первую мировую войну. После революции был комиссаром Смоленского отделения крестьянского банка. Воевал в рядах Красной Армии, был комиссаром роты. После демобилизации оказался в Архангельске. Работал корреспондентом газеты «Волна», редактором Севкрайгиза и возглавлял Севкрайсовет Союза воинствующих безбожников.

С тех пор, как я его видела в последний раз, он почти не изменился. Тот же высокий лоб, загорелое лицо, внимательные карие глаза. Тогда, зимой, он был в толстовке, теперь в белой рубашке с отложным воротником, их называли «апаш».

Николай Демьянович дотошно расспрашивал о моей морской жизни. Сам он только раз на пароходе «Сосновец» в море бывал, на Новую Землю ходил. Очень его интересовала морская жизнь. Что делаем в свободное от вахт время? Много ли читаем? Есть ли в Мурманске театр и кинематограф?

— Обязательно в Мурманске побываю, — сказал он. — Теперь, когда началось строительство нового, небывалого еще на земле коммунистического общества, так хочется жить. Жить полнокровной, настоящей человеческой жизнью. Вы, молодые, не сомневаюсь, доживете до нашего светлого будущего, а может быть, и мне удастся заглянуть в него.

Могли ли мы тогда знать, что не только у него, а и у многих таких же, как он убежденных коммунистов — впереди тяжкие испытания и совсем недолгая жизнь?

— Ну, а где вы думаете отпуск проводить? — ласково улыбнулся мне Николай Демьянович.

Коля сказал, что мы еще сами не решили. Пришли посоветоваться.

— Поезжайте на юг, лучше всего в Сочи, Гагры или Ахаль-Афони. Благословенные места! Одно море чего стоит, прекрасное южное море. А горы, а пляж?! И чудесное солнце!

Узнав, что вечер у нас не занят, Николай Демьянович предложил пойти с ним в театр:

— Ленинградская оперетта на гастроли приехала, у меня два билета есть. Кстати, новый театр заодно посмотрите. Снаружи он не ахти, не очень украшает город, но внутри сносно: нормальный, просторный театр. Берите мои билеты, а я как газетный рецензент пройду и так. В театре и встретимся.

Я, конечно, принарядилась, надела свое длинное шелковое новое платье, на плечи накинула легкую цветную косынку. Руки тщательно привела в порядок. Коля сбегал к себе и вернулся в черном двубортном пиджаке с золочеными пуговицами и нашивками, в тщательно отглаженных брюках. Увидев меня в полном наряде, ахнул:

— Убиться мало. Принцесса, да и только!

Тот вечер запомнился на всю мою жизнь. Я очень любила музыкальную комедию, да и сейчас люблю. Давали «Сильву», одну из любимых. Во время антрактов прохаживались в просторном фойе среди нарядно одетых людей. Коля вел меня под руку. Николай Демьянович шел рядом. С ним то и дело здоровались и нас провожали взглядами.

Мы уже возвращались в зрительный зал, когда к нам неожиданно подошел Мазюкевич — тот самый Виктор Иванович — Жук Тараканович, который преподавал, в мореходке материаловедение. Поздоровавшись с нами общим поклоном, он обратился ко мне:

— Долго смотрел на вас и глазам своим не верил. Неужели это вы? Та самая Хрусталева?

— Здравствуйте, Виктор Иванович. Та самая и есть, — засмеялась я.

Сказав моим спутникам: «Разрешите?» — он взял меня под руку и повел в зал.

— Когда я узнал, что вы добились своего и плаваете на тральщике, честно говоря, пожалел вашу молодость. Мужская работа, думал, убивает в женщине женственность, огрубляет, что ли. А вы вон как расцвели! Рад, очень рад вас видеть, — говорил он, сопровождая меня к месту. Прощаясь, церемонно поцеловал мне руку, раскланялся с подошедшими моими спутниками и удалился.

Это был первый раз в моей жизни, чтобы мужчина поцеловал руку. Я непроизвольно посмотрела на нее и про себя отметила, что шрам, оставшийся с курсантской поры, когда я работала в кузнице, отнюдь ее не украшает.

Позже, уже в Мурманске после войны, мы прочли в газете, что Виктору Ивановичу Мазюкевичу присвоено звание заслуженного учителя РСФСР. Помню, мы тогда собрались, бывшие архангельские мореходцы, и послали ему теплую поздравительную телеграмму.

После театра мы с Колей проводили Николая Демьяновича на Соборную и отправились по опустевшему проспекту ко мне на улицу Пролеткульта. Шли, обнявшись, ничего не замечая вокруг, потом долго, пока из-за крыш домов не показалось солнце, целовались на крыльце у Марии Гавриловны.

Решили, что теперь мы всегда будем вместе. Сегодня же Коля оформит свой отпуск, и мы отправимся с ним на прекрасное Черное море.

Я проспала почти до полудня. Разбудил меня Коля. Сказал, что успел сходить в контору, отпуска ему не дают.

 

Теперь, когда вспоминаешь события тех дней, кажется, ничего страшного не произошло. Подумаешь, отпуск не дали. Ну и что? Могла бы подождать в Архангельске, пока «Карелия» сделает рейс, другой. Потом появится замена, и мы уедем вместе на юг, как решили, у меня же и отпуск длинный — целых три месяца.

Это теперь мы можем так рассуждать. Тогда не могли. Для нас возможная разлука казалась катастрофой: ведь мы решили больше никогда не расставаться.

Весь день был какой-то сумбурный. Коля то приходил, то снова убегал кого-то уговаривать насчет отпуска, вечером явился измученный, усталый.

— Отход «Карелии» назначен на завтра, в шестнадцать ноль-ноль. Я достал два плацкартных билета до Сочи на послезавтра на московский поезд.

— А как же с отпуском? — не поняла я.

— Вот как, смотри! — Он достал из заднего кармана брюк мореходную книжку, перелистал ее, положил передо мной. — Видишь?

В разделе списаний я увидела запись: «Списан с п/ х «Карелия» 4 августа 1932 г.» Подпись капитана и судовая печать.

— Старпом мне помог, за капитана расписался и завтра утром заявку на второго механика подаст. Он из наших, мореходских, — объяснил Коля. — Только мне завтра с утра нужно исчезнуть. Из отдела кадров за мной наверняка пришлют кого-нибудь.

На другое утро собрали мои и Колины вещи в мой чемодан, оставили его на квартире у Марии Гавриловны. Сами, захватив часть пирогов, которые она состряпала нам в дорогу, пошли в яхт-клуб, взяли напрокат лодку и отправились на пустынный островок, именуемый Соломбальской Кошкой. С него фарватер виден. Там решили дождаться, пока «Карелия» в море уйдет.

День был чудесный, светило солнце, сверкала впереди гладкая поверхность реки. Так началось наше совместное путешествие, едва тотчас же и не окончившееся…

За Мосеевым островом я увидела длинный плот, закрепленный на якорях и вытянувшийся далеко по течению. Захотелось искупаться. Коля отговаривал, но в меня, словно бес вселился: хочу купаться и все.

— Ну что ж, купайся, если не терпится, — уступил он. — Плаваешь как? Спасать не придется?

Я даже обиделась:

— Двину у Котласа туда и назад переплывала, и хоть бы что! Высади меня, а сам отъезжай. Я с плота выкупаюсь.

Когда, высадив меня, он отъехал, я разделась и поспешно подошла к краю плота. Уже оттолкнувшись от бревна и прыгнув «солдатиком», услышала тревожный Колин крик, но было поздно: вода сомкнулась над моей головой и меня подхватило течение. Я сильно заработала ногами и руками, чтобы вынырнуть на поверхность, и стукнулась затылком о что-то твердое.

Еще не понимая, что случилось, открыла глаза и сквозь желтоватую толщу воды увидела черную тень плота над собой, а далеко впереди пронизанную нитями солнечных лучей светлую полосу чистой воды. Инстинктивно, ничего не соображая от ужаса, что было сил загребла руками, помогала себе ногами, — скорее туда, к спасительному свету. Вынырнув на поверхность, ухватилась за край плота, чувствуя, как течение увлекает мои ноги назад в гибельную глубину, под бревна. Продолжая судорожно хвататься за скользкие мокрые бревна, услышала сильный плеск весел и порывистое дыхание рядом с собой.

— Сумасшедшая, сумасшедшая! — прозвучал глухо, как сквозь вату, над самым ухом Колин голос. Сильные руки подхватили меня, вытащили на плот. Я схватила одежду, прикрылась ею и крикнула:

— Отойди ты, пожалуйста!

— Ну уж нет! — все еще задыхаясь от пережитого напряжения и страха, услышала я его голос. — Никуда теперь от тебя не уйду. Ты понимаешь, что могло случиться, понимаешь?..

Мы лежали рядом на теплых бревнах, взявшись за руки. Я слушала стук своего сердца, плеск реки, поскрипывание лодки, тершейся о край плота. Солнечный свет, проникая сквозь закрытые веки, окрашивал окружающий мир в теплый розовый цвет. Я вздрагивала, вспоминая черную глубину под собой, глубину, из которой могла не вынырнуть…

Отдышались, успокоились после пережитого волнения.

— Ты обещай мне, что, прежде чем прыгать куда-то, будешь всегда думать, как оттуда выбраться, — очень серьезно сказал Коля.

Я обещала. Но, видимо, такой уж у меня характер, что не всегда я выполняла это обещание в последующей нашей жизни, за что жестоко расплачивалась.

Без дальнейших приключений добрались до пляжа Соломбальской Кошки. Весь день плескались, валялись на горячем песке, ели пироги, запивая молоком, и следили за фарватером: когда же покажется «Карелия»? Она появилась через четыре часа после назначенного срока.

— Значит, нашли все-таки механика вместо меня, — сказал Коля, провожая взглядом свой пароход. Тряхнул головой, вздохнул украдкой.

— Жалеешь? — спросила я, обняв его и заглядывая в глаза.

— Как тебе сказать? Грустновато, конечно, со своей коробкой расставаться. Привыкаешь и к ней, и к людям, с которыми работаешь и живешь бок о бок. А эти четыре часа задержки на мой счет запишут…

Когда вернулись домой, Мария Гавриловна сказала, что за Колей два раза приходили рассыльные из конторы. Пришлось соврать, будто не знает, куда он делся.

На другой день с палубы пароходика, отвозившего нас на вокзал, мы распрощались с Архангельском. И как оказалось, надолго.

 

Это был удивительный период нашей совместной жизни. Мы жили в Сочи, среди субтропической зелени и цветов, на берегу ласкового моря, совсем непохожего на то суровое море, по которому пришлось мне плавать. Жили среди множества людей, которых просто не замечали, будто их и не было. Просто они не были нам нужны. Даже на пляже среди десятков загорающих на щедром солнце нас было только двое — я и он.

После первой же ночи, проведенной вместе, после утреннего купания в чистом и теплом море мы отправились в загс. В те времена записываться было вовсе не обязательно, и процедуры бракосочетания, регистрации новорожденных и усопших происходили без особых формальностей, за одним и тем же столом, и именовались одинаково: запись актов гражданского состояния. Мы подпадали под первую статью этих состояний, но… запись не состоялась… Миловидная женщина-регистратор почему-то предложила нам зайти через две недели.

— Вам ведь не очень к спеху? — улыбнулась она.

Нам действительно было все равно. Но через одиннадцать дней мы уже оказались на обратном пути к Мурманску и по этой причине в сочинский загс явиться не смогли.

Наша регистрация произошла значительно позже, после войны, когда вышел указ о том, что регистрация браков является обязательной и что внебрачные дети не пользуются правом наследования. Тогда, во время очередного отпуска в Сураже, где отдыхали всем семейством, мы привели в суражский загс двух наших сыновей в качестве «свидетелей» нашей долгой супружеской жизни.

Все-таки тот далекий сочинский день, 10 августа 1932 года, стал днем нашей свадьбы. И вот уже пятьдесят два года мы празднуем этот день. Подумать только!

Столь короткое пребывание в Сочи объяснялось нашей полной неподготовленностью к самостоятельной совместной жизни на берегу. В начале жизненного пути у каждого из нас просто-напросто не было денег, которыми самим надлежало распоряжаться. А позже, во время плаваний, мы жили на пароходах, и заботиться ежедневно о хлебе насущном не приходилось.

Ни о какой варке супов и приготовлении иной горячей пищи на плите во дворе хозяйского дома не могло быть и речи. Утром после купания мы заходили на базар, накупали помидоров, фруктов и прочей вкуснятины и завтракали в своей комнате. Обедать и ужинать отправлялись в «Ривьеру» — ресторан, нависавший над самым берегом моря. Садились всегда за одни и тот же столик. Нас обслуживал один и тот же официант, молодой человек нашего возраста или чуть помоложе. Если не считать хозяев, это был единственный человек в Сочи, с которым мы познакомились, да и то потому, что он был нам нужен. С первых же дней он приспособился к нашей манере жизни, и мы полностью положились на его вкус. Ни в чем себе не отказывали. Котлеты де-воляй — пусть будут «деволяй», цыплята табака — пусть будут «табака». И прекрасные фрукты в вазах, и пирожные, и вино «Букет Абхазии» или «Улыбка», пусть будет все, тем более что все это мы пробовали в первый раз, а о многом и слышали впервые.

Немудрено, что на десятый день такой жизни Коля смущенно признался, что деньги наши подходят к концу. Впрочем, нас это не очень огорчило. Мы запаслись билетами до Мурманска и в канун отъезда устроили себе прощальный ужин, на который ушли почти все оставшиеся деньги.

Узнав, что мы последний раз в «Ривьере», наш славный официант пожелал нам благополучного возвращения в Мурманск, о котором мы успели кое-что рассказать, и упаковал нам в дорогу объемистый сверток из того, что оставалось на столе. Надо сказать, оставалось не так уж мало, и это оказалось очень кстати, в чем мы скоро убедились.

В Москве предстояла пересадка на поезд до Ленинграда. Закомпостировать билеты оказалось не так-то просто. Заняв место в конце огромной очереди, мы уже начали подумывать, что придется заночевать на вокзале, как вдруг услышали объявление о билетах в международный вагон, который прицепили к товарно-пассажирскому поезду. Едва-едва наскребли денег на доплату и очутились в роскошном двухместном купе с зеркалами, отдельным туалетом, но уже в буквальном смысле без копейки. Вот когда пригодился сверток, полученный в ресторане.

Дальше от Ленинграда до Мурманска ехали в общем вагоне и двое суток питались соевой колбасой и чаем, который проводница разносила по вагону.

Так закончилось наше свадебное путешествие. Я снова оказалась в Мурманске, но теперь со мной был мой Коля…

 

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: