Друзья и подруги.

В начале зимы я перебралась из общежития к брату на квартиру, которую он с приятелем снял на улице Пролеткульта, недалеко от техникума. В проходной комнате поселилась я, а ребята в комнате рядом с моей. Вместе выходили утром, а после уроков вместе шли обедать в столовую на проспекте Павлина Виноградова, что против сквера, где летний театр.

Жить стало легче. Не нужно было по субботам ездить на Бакарицу зашивать мешки. В мастерских работа не казалась такой уж тяжелой. В техникуме я успевала по всем предметам.

Теперь из окна нашего класса мы видели не вольную поверхность реки, по которой резко пробегали маленькие «макарки» и важно, с достоинством проходили большие морские пароходы, а белоснежную пустыню с едва заметной темной полосой противоположного берега. И на этой заснеженной равнине чуть выше яхт-клуба застыли один за другим несколько больших пароходов.

— Не успели выйти. Теперь ледокол их выводить будет, — сказал Женя Назаров.

— Может быть, они зимовать остались, зачем выводить? — возразила я.

— Эти суда — грузовые транспорты и лесовозы, за границу ходят. Только каботажные в затонах и ковшах зимуют на реке. Видела в ковше у Соборной пристани? А этим, что здесь застряли, через Белое море проскочить нужно, пока оно не замерзло… Они всю зиму по морям-океанам ходить будут.

И вот однажды вечером, возвращаясь из мастерских, я впервые увидела работу ледокола. На снежной поверхности реки в лунном свете застыли темные силуэты кораблей. Немного впереди них приземистый ледокол, выбрасывая из толстой трубы клубы дыма, разгонялся по пробитому им фарватеру и выползал крутым своим носом на лед. Остановившись, начинал качаться с одного борта на другой, пошевеливаться, как туша огромного морского зверя. Лед под ним проваливался. Ледокол отходил назад и снова разгонялся.

— «Малыгин» работает, — пояснял мне Назаров. — Сразу ему не осилить, так он, когда выползает на лед носом, перекачивает балласт с кормы на нос и с носа на борт, вот и шевелится, как живой, лед продавливает.

На другой день транспорты переместились вниз по замерзшей реке, а к ледоколу что-то подвозили на санях, запряженных лошадьми.

— Он за ночь, форсируя котлы и машины, все топливо израсходовал, вот ему уголь и подвозят, — как всегда охотно объяснил Женя Назаров.

«Что значит — парень у моря вырос, все-то он знает», — позавидовала я.

Разве могла я тогда ведать, что через несколько лет в другом море другой ледокол будет выводить пароход, на котором я буду работать механиком?

Пришла весна. Брат Коля окончил техникум и получил назначение в Мурманск, а я благополучно перешла на второй курс и переселилась на другую квартиру к милой, приветливой хозяйке, Марии Гавриловне: брат, уезжая, снял для меня «угол», и я стала жить в одной комнате с хозяйской дочкой Тасей.

Первую летнюю практику мы проходили в тех же учебных мастерских. Работать стало полегче. Я с гордостью ставила свое клеймо на изготовленные мной детали и инструменты, которые выглядели теперь не хуже, чем у мальчишек. Но руки мои… Руки стали у меня совсем не женские — ужасные руки. Впрочем, тогда я этим очень гордилась.

Вместе с нами заканчивали работу в учебных мастерских курсанты третьего курса механического отделения. Совсем скоро им предстояла плавательская практика на судах Совторгфлота. Как-то раз к моим тискам подошел один из третьекурсников. Черноволосый, глаза добрые. Пожалел, глядя на мои бедные разбитые руки. Посоветовал, как ловчее держать зубило и ручник. Все ребята в техникуме знали, как меня зовут, и он назвал меня по имени. А его звали Коля Блинов.

Помнится еще, как однажды, подгоняемая сильным морозом, я бежала из техникума домой. Коля настиг меня и, увидев, как я безуспешно пытаюсь запихать замерзшие руки в короткие рукава старенького пальто, протянул мне свои меховые рукавицы.

— Вот, возьми, — сказал он, — Это отцовские. Ему подарил их Тыко Вылка, когда мы были на Новой Земле.

Через несколько дней он пригласил меня на каток в сад «Динамо». Так завязалась наша дружба, а потом пришла любовь, связавшая нас на всю жизнь.

Тогда же, на втором курсе, у меня появились подруги: Лёся Шестакова, Маша Пашко, Вера Морева, Лиза Аксенова, Маруся Мохрякова — все архангелогородки. Они поступили в техникум через год после меня, будут, как и я, судовыми механиками. Если будут…

Лёся и Маша оказались певуньями, и мы, все девушки, вместе с парнями, среди которых нашлись баянисты и гитаристы, организовали самодеятельную группу, назвав ее «Синей блузой». Подбирали песни, сами сочиняли частушки и выступали в клубе водников, на заводе «Красная кузница». Это был своеобразный молодежный ансамбль. Помню, как, обнявшись за плечи, мы раскачивались, подобно плавной морской волне, и пели:

Шумит, и гудит, и бушует кругом,

волна на волну набегая.

Мы в плаванье нынче впервые идем

под флагом Советского края…

Не просто пели — переживали, по крайней мере, мы с девчонками. Нам грезилось море, доброе, ласковое, ожидающее нас — меня, Лёську, Машу… Не знали мы тогда, как сурово и неприветливо бывает оно, море. Море Баренца.

В нашем репертуаре преобладали романтические морские песни: «В гавани, далекой гавани, маяки огни зажгли. С гавани уходят в плаванье каждый вечер корабли…», «По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там…».

Были и революционные: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, иного нет у нас пути. В руках у нас винтовка!»

Были сентиментальные, где пелось про смертельную любовь, кровь и слезы: «Девушку из маленькой таверны полюбил суровый капитан…» И частушки вроде: «Завязала Дуня ленты, а за нею все студенты» — с непременным припевом: «Эх, Дуня, Дуня я, комсомолочка моя».

Были в нашей программе и спортивные номера. Делали мы «пирамиды», и всегда на самый верх вскидывали самую маленькую из нас — Лёсю Шестакову. Наши выступления вызывали бурное одобрение зала.

Не меньшим успехом пользовались и импровизации на антирелигиозные темы. Достаточно было Глебу Янову с третьего курса, загримированному под попа, показаться на сцене, как в зале начиналось веселое оживление. А когда он, принимая от Лёськи, загримированной под старушку, корзинку с яичками, умиленным басом произносил: «Все люди братья, люблю с них брать я!» — зал покатывался с хохоту.

В то время антирелигиозная пропаганда велась очень активно. В клубах устраивались диспуты с верующими и церковниками. На одном таком диспуте я познакомилась с отцом Коли Блинова, Николаем Демьяновичем, известным в Архангельске антирелигиозником. Мне очень, понравился Колин батя: высокий, стройный, с интересным лицом, чувствовались в нем ум, эрудиция и интеллигентность. Выступал он здорово! Поражал священников и богомольных стариков цитатами из Библии и Евангелия, которые знал на память. Старички проверяли правильность по книгам и только плечами пожимали. Он прекрасно знал религиозные обряды и ритуалы церковной службы, умел объяснить их происхождение. Никогда не допускал грубых или оскорбительных для церковнослужителей и верующих высказываний. Слушали его с огромным вниманием.

Николая Демьяновича знали не только в городе. Он выезжал в окрестные деревни и там, среди крестьян и поморов пользовался большим авторитетом. Достаточно сказать, что в городе с ним здоровались священники и многие незнакомые старики и старушки. Приметен Николай Демьянович был еще тем, что первым в городе начал ходить без головного убора. Про него так и говорили:

— Который это Блинов? Что с попами воюет и без шапки ходит?

От Коли я узнала, что его отец когда-то, еще мальчишкой, в родном их городе Смоленске был певчим в церковном хоре, откуда и узнал все правила службы православной церкви.

— А политическое образование, — сказал Коля, — батя получил в революционных кружках в царской тюрьме.

     Все ребята из нашей группы видели нас вместе, знали, что мы часто встречаемся, иногда подшучивали надо мной по этому поводу, но относились к нам сочувственно. Только Женя Назаров пересел от меня на другую парту, и когда я оглядывалась на него, отводил глаза в сторону. Добрый парень Женя, а что поделаешь, если я полюбила другого. Так ведь тоже бывает в нашей жизни, и нередко.

В двадцатые годы в морских техникумах формы не полагалось. Одевались кто как мог. Только на старших курсах учащиеся (и то далеко не все) носили морские фуражки с якорьком в золотом овале и двубортные пиджаки с золочеными морскими пуговицами. А те, кто успевал сходить в загранку, — бостоновые костюмы и пестрые галстуки. Остальные, в лучшем случае, под обычный черный или темно-синий пиджак надевали «на выход» манишку и манжеты. Манишка — это пикейный или крахмальный нагрудник без рукавов, вроде детского «слюнявчика», с пристяжным воротничком и отдельными манжетами. Конечно, снимать пиджак на людях было нельзя: оставался с голыми руками по плечи и голой спиной. Спереди манишка пристегивалась хлястиком к брюкам, чтобы не был виден голый живот. Ребята в общежитии одалживали манишки и галстуки друг у друга, когда собирались на вечер в медучилище.

Я обходилась той одеждой, что привезла с собой из дома. Серенькое платье, темно-синяя юбка и черная «кавказская» рубашка навыпуск со стоячим воротником и мелкими пуговицами. Тогда это считалось модным. А «на выход» — черная бархатная кофточка.

Выглядела я в этой одежде «не хуже, чем другие». Аккуратно, чисто одета, ну и ладно. Потерто немного, так не очень ведь заметно.

Однажды к нам пришла женщина-прокурор, читала лекцию про советское законодательство. Она была одета в строгий темный костюм, сшитый по фигуре. Белая блузка с узким черным бантиком, аккуратная прическа оттеняли вдохновенное лицо. Она говорила, а тонкие длинные пальцы ее с ровно подстриженными ноготками комкали маленький платок с белыми кружевами.

После лекции в фойе я подошла к только что выпущенной нами стенгазете и стала ее рассматривать. Рядом оказался преподаватель материаловедения Мазюкевич. За его черные в стрелку усы мы звали его «Виктор Иванович — Жук Тараканович». Посмотрел он на меня сверху вниз, вздохнул, шевельнул усами:

— Вот это женщина! Ты обратила внимание, Хрусталева, как она держится? Говорит искренне. А как одета! Впрочем, о чем это я… — и быстро ушел.

А я, сразу почувствовав себя жалкой, пришибленной, осталась стоять, растерянно разглядывая свои бедные руки, торчавшие из коротких потертых рукавов моего единственного «выходного» платья. Надолго мне запомнился этот эпизод, этот взгляд и то чувство ущербности, которое пришлось испытать…

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: