О тех, кто нас учил.

На втором курсе начались специальные предметы. Учиться стало труднее, но интереснее. Паровые машины мы изучали по старому, дореволюционному учебнику Погодина. Кроме учебника в нашем распоряжении были прекрасно изданные атласы чертежей старых кораблей военного флота. Странно было читать на красочных чертежах (на разрезах каждый металл окрашен в условный цвет) удивительные названия; «Главная машина императорской яхты Штандарт»». Или: «Реверсивное устройство главной машины броненосца «Пересвет и Ослябя».

От этих названий веяло Цусимой и «Варягом», чертежи машины которого тоже были в атласах. История флота Российского была в них. Размеры на чертежах указывались в футах, дюймах и долях дюйма. Приходилось переводить их в миллиметры.

Преподаватели специальных дисциплин были отличными знатоками своего дела.

Валерий Дмитриевич Каменоградский, худощавый, всегда подтянутый, даже элегантный, строгий на вид, читал у нас описательный курс машин и паровых котлов.

— Из офицеров царского флота, — сообщил мне наш староста Леша Камкин. — Только он не «золотопогонник», не думай. Не из тех, про которых в песне поется: «А злобный штурман свирепеет, бежит матроса в зубы бить…» — Леша засмеялся. — Валерий Дмитриевич серебряные погоны носил, а значит, не «голубых» он кровей — человек из-под палубы, инженер-механик.

Леша был не только старшиной нашей группы, но также и представителем учащихся в педсовете (были тогда такие представители), он чаще нас общался со старшекурсниками, наверное, поэтому больше нашего ему было известно о преподавателях.

Валерий Дмитриевич отлично знал свое дело, несколько позже написал учебник по ремонту паровых судовых машин, который был принят для морских техникумов тех времен. Был Каменоградский человеком мягким, легкоранимым, и наши мальчишки-обормоты доводили его порой чуть ли не до слез. Когда он проводил проверку наших знаний, то задание — вычерчивать по памяти — давал по рядам, чтобы не срисовывали друг у друга.

— Вам водомерное стекло, вам — питательный клапан, вам — кран продувания… — и так по всем продольным рядам.

Самый верный способ «списывания» был общепринятый во всем техникуме. С давних, наверное, еще с царских, времен во всех учебных столах были прорезаны или выдолблены короткие, узкие дыры. Атлас заблаговременно прятали в стол. Трудность заключалась только в том, чтобы суметь открыть нужный тебе чертеж. И дальше, правой рукой чертишь, а левой — перемещаешь атлас в столе.

Валерию Дмитриевичу был известен этот фокус, и он неизменно предупреждал перед контрольной:

— Атласы и тетради с конспектами — на учительский стол!

Но мы пытались найти выход из положения. Накануне предстоящей контрольной работы заранее принесли демонстрационные чертежи котельной арматуры и подвесили их под самым потолком на стене за преподавательским столом. Все бы, глядишь, и обошлось, но в конце урока Валерию Дмитриевичу надоело сидеть за столом и он начал прохаживаться между рядами, иногда заглядывая в столы, нет ли там пособий. А когда взглянул вверх и увидел «пособие» под потолком, ахнул и выбежал из класса. Сначала мы испугались, но потом, обсудив случившееся, решили срочно послать парламентеров — извиняться. Валерий Дмитриевич нас простил и возвратился в класс. Контрольную назначил вновь.

Мне довелось познакомиться с Валерием Дмитриевичем поближе, в семейной обстановке. Не знаю, откуда он узнал о моем житье-бытье. Может, ребята ему рассказали о работе на Бакарице, а может быть, сам обратил внимание на мою довольно-таки поношенную одежду. Только однажды вечером заглянул он в мастерские, где я слесарила возле верстака. Посмотрел, как я работаю.

— Трудно приходится, Шура?

К этому времени кузница осталась позади, я осваивала слесарное дело, ответила бодро:

— Привыкаю понемногу, Валерий Дмитриевич.

Он глянул на работавшего по соседству курсанта, спросил вполголоса:

— Ребята как, не обижают? — Что вы, Валерий Дмитриевич, они со мной дружат.

Он чуть улыбнулся:

— Я что тебе хочу сказать, моя жена, тезка твоя, Александра Георгиевна, хочет с тобой познакомиться. Я рассказал ей, что у нас в техникуме на механическом отделении учится девушка, и она просила пригласить тебя к нам.

Жену Валерия Дмитриевича я видела только однажды мельком, когда она приходила в техникум, разглядеть, как следует не успела, но нежным и грустным показалось мне ее лицо. Почему бы с ней и не познакомиться?

— Спасибо, приду. Когда лучше?

— В любое удобное для тебя время. Лучше вечером. По вечерам мы всегда дома.

— Завтра у нас мастерских нет. Можно завтра?

— Договорились, — улыбнулся он. — Будем ждать.

Они жили рядом с техникумом в добротном двухэтажном доме. В таких домах здесь, на набережной, до революции жили зажиточные люди Архангельска. Дом из двенадцати комнат принадлежал одному владельцу. Теперь в нем были коммунальные квартиры. Валерий Дмитриевич с Александрой Георгиевной жили в двух комнатах второго этажа. Из окон, как и из нашего класса, была видна набережная и поверхность реки.

— Вот ты какая, Шура Хрусталева, — усадив меня в кресло, ласково сказала Александра Георгиевна, — девушка-моряк. Я жена моряка, а в море только два раза бывала. Помнишь, Лера? — посмотрела она на мужа. — По Финскому заливу, на яхте? Мы тогда с Валерием Дмитриевичем только что обвенчались… А как же ты, Шура, решилась стать моряком?

— А я и не хотела. Это случайно вышло, — сказала я.

За чаем разговорились. Она рассказала мне, как еще гимназисткой познакомилась с Валерием Дмитриевичем. Он тогда учился в Кронштадтском морском училище. И я представила себе тоненькую гимназистку в широкой шляпе с бантом и блестящего кадета в белом кителе. Это было из какой-то другой, совсем незнакомой жизни, про которую я читала в старых романах. А она рассказывала, как потом, став его женой, ждала его из далеких морских походов.

— Так что, видишь, Шура, моя жизнь, как и твоя будущая, тоже связана с морем.

— Другие времена и жизнь другая, — задумчиво глядя на меня, проговорил Валерий Дмитриевич. — Раньше даже представить было невозможно, чтобы девушку приняли в мореходные классы.

А я подумала, что, наверное, и он тогда, живя в Петрограде, не предполагал, что будет преподавателем в Архангельском техникуме.

Приятно было сидеть с ними в уютной квартире, вести неторопливую беседу. Я рассказала им о своей семье, о бабушке, о братьях и сестре. Рассказала, кем хотела стать и почему попала в техникум.

— Послушай, Шура, — сказала Александра Георгиевна после паузы. — Мы хотим тебе предложить… Живи у нас. Тебе будет легче и спокойнее. И нам веселее. У нас ведь нет детей.

Я, помню, сильно удивилась такому обороту разговора. Не знала, что ответить, что сделать. Наконец выдавила из себя:

— Спасибо. Можно, я подумаю? — и стала торопливо собираться. Они меня не удерживали.

— Конечно, подумай, — согласился Валерий Дмитриевич. — Но что бы ты ни надумала, знай, мы всегда рады тебе помочь.

Я в тот же вечер передала наш разговор брату. А он вдруг возмутился:

— Ишь, чего выдумали, интеллигенция старорежимная! Они хотят тебя усыновить, то есть удочерить. При живых-то родителях. Что, у тебя брата нет, что ли, который тебя прокормит?

На следующий день я, встретив Валерия Дмитриевича, поблагодарила его, сказала, что хочу жить с братом.

Он не настаивал. Только грустно посмотрел на меня и сказал:

— Ну что же, Шура, тебе виднее. Но ты заглядывай к нам. Тебя Александра Георгиевна полюбила.

И я приходила к ним несколько раз, подолгу разговаривала. Хорошие, интересные люди. Когда я о них вспоминаю, всегда теплеет на душе…

Совсем иным был Александр Степанович Воронич, солидный, полнеющий человек, опытный инженер, читавший у нас теорию и расчет паровых котлов и машин. С ним на уроках шутить было нельзя, хотя сам он любил поиронизировать над нами. Был он сильно картав, но нисколько этого не смущался.

Свой первый урок Воронич начал так:

— Молодые люди, вы, конечно, все успели побывать в Ныо-Йо-о-ке? Ах, в Нью-Йо-о-ке вы еще не были? Но в Гамбу-ге все успели побывать? Тоже не были? Даже на мо-е еще не бывали? Отлично! Тем больше впечатлений у вас впе-еди.

Говоря с нами, он, заложив большие пальцы рук за пройму жилета под расстегнутым пиджаком, расхаживал по классу. Таким он мне и запомнился.

Потом, когда мы рассчитывали и вычерчивали части машин, он так же расхаживал между столами, останавливался, рассматривал чей-нибудь чертеж, делал замечания:

— У вас, Х-усталева, к-ейцкопф в этом месте тонковат, поломается. Пе-есчитайте.

— Я два раза считала, — пробовала я возразить.

Но он нагибался над столом и проводил ногтем по чертежу:

— Вот его толщина в этом месте. Пе-есчитайте.

Я пересчитывала, отмеряла, и карандашная линия точно совпадала с линией, прочерченной его ногтем.

— Глаз-алмаз, — восхищались ребята. — Ему и считать не надо, он глазом отмеряет.

А Воронич, останавливаясь уже у стола Витьки Кочеткова, сокрушенно вздыхал:

— Не получится, Кочетков, из вас п-иличный конст-укто-о. Че-теж вы уже до ды-ы п-оте-ли, а все а-авно здесь нужно дюйма два от-езать, — и он прово-дил ногтем новую линию.

Витька яростно теребил свои свисающие патлы, хватал резинку и начинал протирать новую дыру, ворча себе под нос:

— А я и не собираюсь быть конструктором, на берегу окапываться. Я механиком в море буду ходить. Там считать да рассчитывать не придется. Там работать, уродоваться надо.

Кочетков все-таки учился неплохо, а были парни и послабее. Помнится, кто-то даже оставался на второй год. А один парень при выпуске получил свидетельство судового механика третьего разряда, так как слабо сдал государственный экзамен.

Александр Степанович любил говорить ребятам, не успевающим по его предмету:

— Вам, молодые люди, неп-остительно. Учились бы хоть как Х-усталева.

Свой опыт и талант инженера-конструктора он вкладывал в преподавание. Мы не только вычерчивали рассчитанные нами детали в трех проекциях и разрезах. Он заставлял нас вычерчивать их в изометрии. Сам он, глядя на чертеж, очень быстро набрасывал изометрическое изображение, и мы видели на бумаге, как будет выглядеть «сконструированная» нами часть машины. Машинного кабинета с моделями котлов и машин в техникуме тогда еще не было.

     Помню первую нашу экскурсию на судно. Мы спустились в полумрак машинного отделения ледокола. Валерий Дмитриевич Каменоградский подвел нас к паровому котлу с его многочисленными трубопроводами и арматурой:

— Попытайтесь найти инжектор, который вы вчера вычерчивали по памяти.

Ребята засуетились возле котла. Я на минуту закрыла глаза, стараясь представить себе раскрашенные в желтый и серый цвета бронзовые и чугунные части инжектора на демонстрационных чертежах. Представила чертеж и открыла глаза. Ничего похожего среди изолированных труб, фланцев и маховичков, окружавших нас, видно не было. Другие тоже вопросительно уставились на Валерия Дмитриевича.

— Нет здесь инжектора! — нахально заявил Витька Кочетков.

— А это? — Каменоградский опустил руку на короткую трубу с тремя фланцами и деревянной ручкой, торчавшей перед нами.

— Это! — ахнули мы дружно.

— Покажите им, как запускается, — попросил Валерий Дмитриевич молодого машиниста, который, игнорируя инжектор, откровенно пялился на меня.

Витька подтолкнул меня в бок и шепнул, косясь на машиниста:

— Это он думает, что ты ему подмигивала, когда глаза закрывала.

— Ох, Витька, и дурак же ты! — возмутилась я.

— Так это не я, а машинист этот – дурень. Хотя откуда ему знать, что ты с Колькой Блиновым любовь крутишь…

Я ткнула его кулаком в спину, чувствуя, как вспыхнуло у меня лицо. А машинист уже смотрел не на меня, а на водомерные стекла над нашими головами. Повертел маховички у инжектора и перевел деревянную ручку. Инжектор, отплюнувшись водой и паром через боковую трубку, ровно зашумел.

Заведующим Архангельским морским техникумом в двадцатые годы был Алексей Осипович Павлов — инженер-механик по образованию, авторитет специалиста приобрел еще в дореволюционное время. После революции оказался в Архангельске, кажется, не по своему желанию. В декабре двадцать первого года он открытой баллотировкой был единогласно избран помощником заведующего техникумом по учебной части, а с двадцать четвертого стал заведующим. Пользовался огромным уважением как среди преподавателей, так и среди учащихся.

Об этом я узнала от того же Леши Камкина, который встречался с Алексеем Осиповичем и другими преподавателями на педсовете.

— Тот еще мужик! — сказал о нем Леша. А это определение на мореходском жаргоне значило много.

Алексей Осипович читал у нас лекции по теоретической механике. Его урок в расписании всегда стоял первым, вероятно, для того, чтобы днем заведующий мог заниматься своими техникумовскими делами. Жил он в том же деревянном доме, где помещались учебные комнаты. Из его квартиры одна дверь выходила прямо в наш класс и изнутри закрывалась на задвижку.

В те дни, когда в расписании первым уроком значился «теормех», опозданий, как правило, не было, и до начала урока в классе стояла необычная тишина. Один из нас, чаще всего Витька Кочетков, перед звонком занимал наблюдательный пост у двери директорской квартиры и шепотом информировал нас о том, что происходит за нею. Через замочную скважину был виден только обеденный стол, поэтому информация была лаконичной:

— Пьет чай… Берет газету. Читает… Идет!

Едва Витька успевал прыгнуть на свое место в заднем ряду, как щелкала дверная задвижка и входил Алексей Осипович — небольшого роста, коренастый, в неизменной толстовке, с очками, висящими на одном ухе.

Опрос на уроках он не вел, а раз в месяц устраивал контрольную работу, за которую полкласса, как правило, получали «неуд». Дело в том, что теоретическая механика — предмет сам по себе трудный, к тому же Алексей Осипович вел его лекционно, как это делают в институте. Законспектировать весь материал мы не успевали, учебников же было мало. Вот и тянулись за многими из нас «хвосты» после каждой контрольной работы.

Неудачники по одному приходили в его рабочий кабинет в каменное здание писать контрольную заново. Там он усаживал пришедшего за отдельный стол, задавал тему, а сам продолжал заниматься своими делами. Некоторым приходилось повторять попытку по нескольку раз, пока не удавалось заглянуть в конспект, принесенный за пазухой. Сделать это было нелегко: в кабинете постоянно сидел секретарь — старый человек по фамилии Братухин, прозванный нами Филей за недремлющее око, не позволявшее воспользоваться конспектом.

В тридцать втором году, будучи уже механиком, я встретилась с Алексеем Осиповичем в Мурманске, где он помогал организовывать морской техникум. Тот самый, в котором я преподавала после войны, а тогда техникум производил первый набор судоводителей и механиков.

— Добилась-таки своего? Механик! Счастливого вам плавания!

Он улыбнулся мне, прищурив добрые стариковские глаза.

Теперь, оглядываясь на прожитое, я в полной мере могу оценить, что мне дала «мореходка» — Архангельский морской техникум. Прежде всего, любовь к трудной, но увлекательной профессии — морской. Любовь к своему делу, своей работе, без которой, может быть, легко, но скучно жить на земле. С теплым чувством я вспоминаю наших учителей-наставников.

Валерия Дмитриевича Каменоградского, добротой которого мы по молодой своей глупости иногда злоупотребляли.

Александра Николаевича Самсонова, сообщавшего нам премудрости высшей математики, которую я с трудом осиливала, иногда получая двойки, и от которой, что греха таить, бывало, плакала.

Петра Петровича Покатило, влюбленного в физику, впервые открывшего для нас электроны и протоны. Курсантский фольклор окрестил его — «Петр Петрович Покатило — электроном придавило».

Добродушно-насмешливого Александра Степановича Воронича, вложившего в нас зачатки инженерного мышления.

Добром вспоминаю об этих людях не только потому, что были они прекрасными специалистами. Для нас каждый из них являл собой еще и пример человека большой и доброй души, влюбленного в свою работу, преданного своему делу.

Но не все люди одинаковы. Обществоведение преподавал у нас некто Елетин. Мужчина средних лет (таких мы, первокурсники, считали стариками), высокий, представительный, с негладким красным лицом и на удивление маслеными глазами. Ребята так и называли его глаза — «сливочные».

Мне он был неприятен, и, разговаривая с ним, я старалась смотреть в сторону. А общаться с ним приходилось чаше, чем ребятам, потому что он помогал делать стенгазету. Так я тогда думала…

На Октябрьском вечере он познакомил меня со своей поблекшей женой и дочкой-пятиклассницей, которые попросили его об этом.

Однажды он задержал меня после своего урока:

— Ты сегодня вечером свободна, Шура?

— Свободна, — кивнула я.

— Приходи к нам часиков в семь вечера, я тебе материал для газеты приготовил, вместе посмотрим. Жена нас чаем напоит с клюквенным вареньем, ей из деревни клюкву прислали.

Я пришла вовремя. Он сам открыл дверь:

— Проходи, Шура.

В передней помог снять пальто, что меня очень смутило. Еще никто мне не подавал пальто и не помогал снимать его. К тому же подкладка у пальто была проношена. Я почувствовала себя очень неудобно. Кажется, даже покраснела.

— Да ты не волнуйся, Шура, проходи. Жена с дочкой в кино ушли, скоро вернутся. Мы пока с тобой посидим, побеседуем.

Я еще больше смутилась, узнав, что мы одни в пустой квартире. Он усадил меня на диван, присел рядом, положил мне на колени семейный альбом, стал показывать фотографии. Рассказывая, придвигался ближе и ближе, обнял меня за плечи. Я отстранила его руки. Он выждал немного и снова обнял, нагнулся, пытаясь поцеловать и шепча мне в лицо:

— Да ты не бойся, не бойся… Сюда никто не придет…

Я сильно оттолкнула его:

— Уберите руки! Я буду кричать. Стекла в окне выбью и закричу!

Вскочила, швырнула в него альбом, выбежала в переднюю, сдернула с вешалки пальто, откинула дверной крючок и выскочила на улицу. Руки и ноги у меня дрожали, сердце отчаянно колотилось.

На другой день он подстерег меня в коридоре техникума и, трусливо оглядываясь, негромко сказал:

— Ты прости, пожалуйста, что так получилось. Очень тебя прошу, никому не рассказывай.

Маленькие глазки его испуганно бегали, а под правым глазом виднелась подсохшая ссадина.

«От альбома, наверное, — подумала я злорадно, — так тебе и надо!»

Из книг я, конечно, знала, что такое бывает в жизни, но со мной это случилось впервые, и в первый раз я усомнилась в порядочности взрослого человека, и к тому же учителя. Я не очень даже испугалась этой дурацкой выходки. От работы в кузнице и занятий физкультурой сил у меня было достаточно, а решительности — тем более. Я сумела бы себя защитить. Только очень противно стало на душе.

После этого случая Елетин спрашивал меня у доски очень редко и всегда ставил в журнале высший балл. Но, впрочем, я и прежде училась у него хорошо, как и по большинству других теоретических предметов.

Испугалась я по-настоящему позже, когда рассказала об этом приключении Коле Блинову. Он очень внимательно меня выслушал, нахмурился и сказал странным, глухим голосом:

— Пожалуй, этого гада следует пристрелить, — посмотрел мне в лицо, добавил решительно: — Пожалуй, я это и сделаю, пока мы не все Петькины патроны расстреляли.

Я про себя улыбнулась, думала, что это у него мальчишество. Испугалась, когда он достал из заднего кармана брюк блестящий револьвер.

— Откуда это у тебя?

Он высыпал из барабана патроны с тупоголовыми пульками, пересчитал их.

— Петькин «смит-вессон», еще от англичан остался. Мы всего-то одну на гада истратим, а остальные на Мхах расстреляем.

Конечно, он этого не сделал, но я успокоилась только тогда, когда узнала, что револьвер он возвратил другу.

Вспоминая дни занятий в учебных мастерских, теперь иначе оцениваешь тяготы, которые пришлось преодолеть. Не будь их, не будь избитых и исцарапанных рук, тяжелой кувалды и зубила, не могла бы я стать полноценным судовым механиком. Прав был заведующий мастерской Василий Андреевич Баранов, говоривший:

— В море механику никто не поможет, все сам, своими руками должен уметь сделать.

Правы были мастера, не дававшие мне поблажки. Жалели меня, но работу не облегчали.

До сих пор сохранилась отметина на ноге чуть выше колена, оставленная раскаленным куском металла, отлетевшим от наковальни. Он прожег комбинезон, чулок и врезался в кожу. Василий Андреевич, прибежавший на мой вскрик в кузницу, быстро разрезал на мне штанину комбинезона, наложил повязку, и они с мастером, подхватив меня под руки, доставили на станцию «Скорой помощи», где мне обработали рану. Нога быстро зажила, а отметина осталась. Для меня это был урок находчивости, уменья и быстроты действия. Без этого в жизни не обойтись, а в море тем более.

В комсомол меня не приняли, потому что я не пролетарского происхождения — дочь портного-частника. Очень было обидно. Уткнувшись в подушку, не раз плакала и думала, как же они не поверили, что душой я давно с комсомолом, что мне дорого все, чем живет комсомол. Будто оборвалось что-то в душе после этого, будто лишилась чего-то дорогого. И все же решила, что все равно всегда буду вместе с «комсой», хотя и нет у меня билета РКСМ, и с еще большим увлечением продолжала заниматься общественной работой.

Два раза в неделю ходила в домик на углу Петроградского проспекта и улицы Пролеткульта. Там я превращалась в учительницу, учила читать и писать двух пожилых женщин, которые после «уроков» не отпускали меня, не напоив чаем с вареньем из морошки и не поведав своих житейских невзгод. Это был ликбез.

Вместе с группой комсомольцев «легкой кавалерии» по заданию райкома РКСМ я участвовала в «налетах» на церабкоопы (центральный рабочий кооператив) для проверки их торговой деятельности и выявления жуликов и «вредителей». Вместе с комсомольцами на праздничных демонстрациях самозабвенно пела во все горло:

Вдоль да по речке,

вдоль да по Казанке

серый селезень плывет.

А вдоль да по бережку,

вдоль да по крутому

добрый молодец идет…

Мне кажется, на всю последующую жизнь сохранился во мне тот комсомольский задор. Во всяком случае всюду, где бы ни работала, не могла я обходиться без общения с окружавшими меня людьми, без общественной работы.

Конец двадцатых годов — первая советская пятилетка, начало индустриализации страны. Архангельский морской техникум был передан Наркомпроду и прикреплен к Севгосрыбтресту. Главной задачей стала подготовка специалистов для рыбной промышленности и одновременно подготовка комсостава для Совторгфлота.

В это же время вышло постановление, запрещавшее использовать женщин в качестве комсостава в морском флоте. Прием женщин в морские техникумы был прекращен. Девушек, обучавшихся на судоводительском отделении, отчислили из техникума в 1928 году, и судьба большинства из них мне неизвестна. Девушкам с судомеханического отделения было разрешено окончить техникум.

В тридцатые годы началось бурное развитие торгового и рыболовного флотов, и, чтобы форсировать подготовку кадров, срок обучения в техникуме был сокращен с четырех лет до трех. А в нашей, переходной, группе — до трех с половиной лет.

После второго курса началась плавпрактика. Ребята отправились на тральщики Севгосрыбтреста, кто на штатные должности кочегарами и машинистами, кто практикантами. Со мной дело осложнилось. Согласно постановлению о запрещении женского труда на судах морского флота, на морские суда меня не брали. И первую свою практику я провела масленщиком на речном пассажирском пароходе «Пушкин». Пароход делал рейсы от Архангельска до Котласа с заходом на все речные пристани.

Прекрасное это было плавание. Хорошие люди. Красавица Северная Двина. Ночью завораживали огни пароходов и бакенов на реке, таинственный свет рыбачьих костров на берегу. Нравилось мне наблюдать оживленные торги на пристанях, где бойкие тетки с корзинами продавали ягоды и разную снедь. Мои друзья, масленщики и машинисты, наперебой угощали меня смородиной и малиной. Сама-то я денег не имела. Весь мой заработок уходил на оплату стола. Такова была договоренность между техникумом и речным пароходством.

Каюта первого класса, нетрудная работа на вахте — в мои обязанности входило своевременно смазывать движущиеся части главной машины, поджимать и заряжать тавотом масленки Штауфера, поддерживать чистоту в машинном отделении — все это было мне по душе.

Вахту я стояла со старшим машинистом (эта должность на морских судах соответствует званию старшего механика), человеком пожилым, внимательным и добрым. Заботясь обо мне, он говорил:

— Ты, Шура, девушка симпатичная. Поосторожнее с пассажирами. Разные люди по реке путешествуют, как бы вреда не причинили, не обидел бы какой.

Во время одной из стоянок в Котласе я на спор переплыла Двину, а когда благополучно вернулась на пароход, ох и досталось же мне и моим «спорщикам» от старшего машиниста! Меня он повел к капитану, от которого я получила еще одну взбучку.

Однажды, в спешке забыв об осторожности, я подставила ногу под кривошип вала машины и получила удар по колену. Нога сильно распухла, и на следующую вахту я с трудом спустилась в машинное отделение. Очень испугалась, что меня спишут с парохода на берег, в больницу, и пропадет моя практика. О худшем, о том, что могу лишиться ноги, по молодости я не думала. Старший машинист и помощник капитана наложили мне тугую повязку и дали освобождение от вахты на три дня. Этим, к счастью, все и обошлось.

Потом, когда я плавала на рыболовных траулерах по студеному морю Баренца, первая моя практика вспоминалась как прекрасная, увлекательная прогулка.

На третьем курсе было распределение. Для желавших работать в Мурманске в Севгосрыбтресте на оставшееся время учебы предложили повышенную стипендию. Законтрактоваться нужно было сроком на три года. Я так и сделала.

Теперь я перестала нуждаться. Стипендия от Севгосрыбтреста позволяла и нормально питаться, и оплачивать угол у Марии Гавриловны, и даже приобретать кое-какие вещи.

Это была последняя зима, когда я встречалась с Колей Блиновым. Встречались мы у меня и у него. Он жил недалеко, у сестры моей хозяйки, такой же славной, хорошей женщины, Марфы Гавриловны, матери двух девочек и парня, ровесника Коли.

Третий год длилась наша с Колей любовь и становилась все крепче. Коля берег меня. В тот год мы часто ходили с ним в Зимний театр на улице Павлина Виноградова, на оперетту. Иногда контрамарки Коле давал его отец, Николай Демьянович.

Однажды мы присутствовали на его диспуте с духовенством в этом театре. Зал был полон, как на спектакле с ленинградскими артистами. Публика вела себя активно, чувствовалось, людям следить за спором интересно. Николай Демьянович смело парировал выпады духовенства, был находчив в ответах. Он один справлялся с залом, где было немало людей, пытавшихся доказать существование бога и необходимость веры в него. Он был неотразим в своей уверенности и убежденности, Колин батя. В этом мой Коля был похож на него.

Иногда мы заходили к Николаю Демьяновичу на улицу Карла Либкнехта, где он поселился, вернувшись из длительной командировки в Пинегу. Мне очень нравилось бывать в его комнате, сплошь заставленной книжными стеллажами, с круглым столом, заваленным газетами и журналами. Над диваном, куда он нас усаживал, висели две маленькие картинки, одна — писанная маслом, другая — цветными карандашами. На них были изображены неповторимые пейзажи Новой Земли, увиденные глазами самобытного художника. Историю этих картин я знала от Коли. Их подарил Тыко Вылка на Новой Земле. Николай Демьянович побывал там в качестве корреспондента архангельской газеты «Волна». Тогда он отвозил холст и масляные краски для Вылки, и еще патроны к его нагану. С наганом Вылка охотился на белых медведей.

Помню, я удивилась:

— Почему на медведя — с наганом? Разве у Вылки ружья не было?

Коля засмеялся и, воспользовавшись тем, что Николай Демьянович вышел из комнаты, обнял меня, поцеловал и как ни в чем не бывало серьезно стал отвечать на мой вопрос:

— Потому, что на морозе в ружье смазка замерзает и осечка может случиться. А наган Вылка держал под малицей, и осечка исключалась.

На той же стене между новоземельскими пейзажами была картина чуть побольше. Очень простенькая, но удивительная, если присмотреться. На белоснежном покрове зимнего болота маленькая одинокая сосенка. Голубенькая тень от нее на нетронутом снегу и морозный, стылый воздух вокруг. И больше ничего… Удивляло мастерство художника, сумевшего показать и невидимое под снегом болото, и стылость воздуха, и еще что-то такое, что трогало душу.

Автора этой «Сосенки» я видела только мельком. Небольшого роста, с длинными густыми волосами, седой бородой и лукавым прищуром глаз, художник-пейзажист, волшебный сказочник — Степан Григорьевич Писахов. Давно перестали биться сердца этих людей, чуть коснувшихся нас своими жизнями, а отголоски их чувств продолжают быть с нами в их творениях. Писаховская «Сосенка» скромно красуется над диваном у нас на Октябрьской. Вылковские новоземельские пейзажи украшают жилища наших сыновей.

Быстро пролетела эта последняя зима для нас с Колей. Окончив техникум, Коля ушел в дальнее плавание на совторгфлотовском лесовозе, а через год, в тридцать первом, и я, сдав государственные экзамены и получив свидетельство механика первого разряда, уехала в Мурманск. Мне предстояло выплавать ценз на рабочий диплом.

Для тех, кто не знаком с морской службой, скажу, что у моряков такой порядок: после окончания специального учебного заведения выпускник может занимать административную должность на судне только при условии, если у него есть рабочий диплом. А такой диплом, в свою очередь, можно получить лишь тогда, когда выплаваешь ценз, установленный для данной специальности (в мое время для механиков этот ценз составлял один год).

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: