Ревель.

Проснулась. Что-то необычное творится на тральщике. Шум, крики, беготня. Отдергиваю занавеску на иллюминаторе и вижу чьи-то ноги. Кто-то ходит по палубе взад-вперед размеренными шагами. Открыла иллюминатор, смотрю, слушаю. Стоящие на стенке люди рассматривают наш тральщик, о чем-то оживленно разговаривают не по-русски Дальше, на улице, снуют автомобили. А по палубе, оказывается, вышагивает полисмен в черной форме. Так мы уже не во льдах, мы в Ревеле!

Поспешно одевшись, выскакиваю на палубу. В нос ударяет запах бензина (потом каждый раз этот запах будет вызывать представление о загранице). Кругом люди. Это уже не те двадцать человек, которые окружали меня вчера и много дней тому назад. Чужие люди. И говорят на незнакомом языке.

В коридоре встретила Фомича. Он улыбается во весь рот и разглаживает свои рыжеватые усы:

— Ну, что, Шура, довольна? За границу ведь пришли. Небось, успела уже подмигнуть какому-нибудь белобрысому эстонцу?

— Нет, Фомич, я же — в штанах, мужчины на меня ноль внимания, — отшутилась я.

— К обеду, говорят, штурман деньги принесет. Пойдем со мной в город, пройдемся. Я Ревель знаю, не заблудимся.

— Ладно, Фомич, скажи, когда пойдешь.

В машине у всех приподнятое настроение. Улыбки, шутки, смех. И лица какие-то помолодевшие. Все успели побриться, понятное дело. Даже Никита Тимофеевич расстался с начавшими отрастать бородой и усами.

— Работаем до обеда, — говорит Никита Тимофеевич. — Приборочку как следует сделать. Эстонцы могут в машину заглянуть. Заметили, как они с причала нас рассматривали? Первый раз тральщик советской постройки видят. Могут полюбопытствовать, хорошо ли, прочно ли сделан.

В машине у нас и так порядок. Но на всякий случай прибрались еще разок и к обеду управились.

В город пошли втроем: Фомич, Эльза Яковлевна и я.

— Прежде всего — в кафе, — предложила Эльза Яковлевна.

— Идет! — согласился Фомич. — Подхарчиться не мешает.

В кафе столики с белоснежными скатертями, вазы с пирожными, кофе в беленьких чашечках, сливки в молочнике… Даже не верится, что это наяву. Тут же накупили шоколаду всех сортов, которые нам предложили. Через полчаса уже ничего не хотели, удивлялись, как немного человеку надо, чтобы быть сытым.

Вышли на главную улицу. Снуют автомобили, трещат мотоциклы, ползают красные длинные трамваи. Людей — как на Невском. Изредка слышна русская речь,

— Перед пасхой, — поясняет Эльза Яковлевна, — к празднику готовятся. В пасху магазины не торгуют три дня.

Заходим в часовой магазин. Здесь пусто. За стойкой — старый человек, за кассой — пожилая женщина. Наверное, жена. Фомич, как знаток, просит показать часы. Эльза Яковлевна начинает переводить просьбу на эстонский, но, оказывается, это не нужно, хозяева хорошо говорят по-русски.

Полная женщина вылезла из-за кассы, выглянула за дверь, спросила шепотом:

— Скажите, правда, что в России хлеба нет и есть нечего?

Мы смеемся.

— Разве девушки похожи на голодающих? — кивает на нас Фомич.

— У меня в Петрограде на Невском возле Гостиного был такой же магазин, — сказал хозяин. — Бойкое было место. Вы не знаете, что там теперь?

— Церабкооп какой-нибудь, — отвечаю я.

— Господи, боже мой, церабкооп! В моем магазине! Что сделали большевики!

Мы с Эльзой Яковлевной купили по золотым часикам. Очень уж хотелось показать этим людям нашу обеспеченность. Дойдя до угла, я оглянулась. Оба пожилых человека стояли у дверей своего магазина и смотрел нам вслед.

Заходили в другие магазины, хотя покупать больше ничего не собирались: стоянка намечалась долгая, и деньги — получен только аванс — надо было экономить. Товаров везде в изобилии, а покупателей маловато. Всюду предлагают массу различных вещей, глаза разбегаются. Приказчики на все лады расхваливают товар, настойчиво уговаривают примерить, пощупать, посмотреть. После такого обслуживания просто стыдно уйти, ничего не купив, и мы брали то, что вовсе не собирались приобретать. Я купила шляпку, сумочку и много других мелочей, вовсе не уверенная, что они мне когда-нибудь пригодятся. По моим тогдашним понятиям, шляпка и сумочка — мещанство. А тем более летние перчатки. Фомич только посмеивался. Он, кажется, был прав насчет покупок.

Вечером на тральщик пришли эстонские специалисты и представители нашего Регистра. После долгих споров и торговли договорились о ремонте и решили поставить нас в док.

С утра следующего дня началась работа. Затрещали пневматические молотки, забухали кувалды. С грохотом падали оторванные от корпуса, измятые листы корабельной обшивки. Рабочих было много, работа шла споро. Никита Тимофеевич поручил мне набросать эскиз листов и шпангоутов корпуса, подлежавших замене и правке. Облачившись в комбинезон, я спустилась в док, уселась на балку и принялась за работу.

— Эй, Шура, что это ты митинг вокруг себя собрала? — услышала я окрик с соседнего парохода «Молотов», который вместе с нами зимовал во льдах Финского залива.

Огляделась и увидела поблизости группу эстонских рабочих, разглядывавших меня и оживленно переговаривавшихся о чем-то.

— Уж больно занятно — фуражка с кокардой и комбинезон, а видно, что вы женщина, — пояснил мне по-русски пожилой рабочий и ушел. За ним разошлись остальные.

И потом еще не раз я ловила на себе удивленные взгляды. Да оно и понятно: женщина на судне — редкость, а тут еще и в брюках, и в морской фуражке. В то время женщины брюк не носили.

Разговор с рабочими в первые дни не ладился, хотя многие, особенно из пожилых, говорили по-русски.

Однажды в столовую команды зашел котельщик, попросил поесть.

— Послушай, товарищ, расскажи, как вы тут живете? — спросил его кто-то из кочегаров.

— Что наша жизнь… Вы еще во льдах стояли и невредимы были, а наши газеты писали, что в Ревель придут на ремонт суда. Вот и ждали вас, как манны небесной.

— А как насчет зарплаты?

— Я, квалифицированный котельщик, получаю шестьдесят крон в месяц.

— Маловато, маловато, — загалдели кочегары. — Нам только на стол полагается по шестьдесят крон в месяц, да еще сорок процентов от зарплаты валютой платят, когда в загранке, а остальные — дома, советскими.

— Скоро на вашем судне ремонт корпуса закончится, — проговорил котельщик, поглядывая в окно, — потом возьмут слесарей, потом плотников, а мы снова будем без работы. Ну, мне пора, — заторопился он, — на баке сигнал подают. Мастер идет.

Через три дня работы приостановились: начались пасхальные дни.

В пасхальную ночь по предложению Эльзы Яковлевны большой компанией отправились в город. На главной улице увидели много людей с узелками и зажженными свечами в руках. В арках ворот монументами стояли дворники в черных костюмах, накрахмаленных фартуках. В ночном сумраке зрелище было необычным и таинственным. Я вспомнила свое раннее детство, когда вот так же всем семейством отправлялись в церковь к заутрене. Как давно это было! Кажется, даже в какой-то другой жизни, очень далекой от этого чужого города, от нашего тральщика и от меня.

После пасхи на нашем судне разобрали трубы парового отопления, а нас переселили в гостиницу. Мне достался номер на двоих с Эльзой Яковлевной, но она отправилась к своим родственникам на хутор близ Тарту, и я коротала свободное время одна.

Кормили в ресторане гостиницы отлично. Вначале каждый раз я замечала, как все вкусно приготовлено и красиво подано. Но вскоре привыкла и все реже и реже вспоминала кислую капусту, опостылевшую за время жизни во льдах Финского залива.

Как-то раз пошла утром на работу одна и заплуталась в незнакомых улицах. Подошла к пожилому человеку, стоявшему на углу, и спросила, как мне пройти в Рик-док.

Он улыбнулся и ответил по-русски:

— Я иду туда же, если позволите, провожу вас.

Мы пошли рядом. Спутник мой, рослый, крепкий мужчина лет сорока, одет в аккуратный, но потертый костюм.

— Вы, барышня, зачем идете в Рик-док? — косится он на меня.

— Там стоит наше судно. Я на него.

— Так вы из Советской России?

— Да.

— Кем же вы работаете?

— Механиком.

Он удивленно рассматривает меня:

— Вы — механиком, молоденькая женщина? Странно как-то… Я сильный, здоровый мужчина, тоже судовой механик, имею много практики, но уже давно без работы и, когда ее получу, — не знаю. Устал ждать. Теперь даже поденной работы не найти. Хорошо бы податься в Бразилию на кофейные плантации или в Австралию, там, говорят, нужны рабочие. Но денег-то на такую поездку нет. И где их взять?

Навстречу нам идет группа мужчин, разговаривают по-эстонски.

— Тоже безработные, — говорит мой спутник.

Один из встречных здоровается с ним.

— Этого парня недавно уволили с завода. У него жена не работает, а у нас не разрешается работать двум человекам из одной семьи.

Мы подходим к причалу, где останавливается доковский бот.

— Спасибо, теперь я сама доберусь на док.

Пройдя несколько шагов, оглянулась и вижу: он наклонился и поднял с земли окурок. Заметив мой взгляд, смутился. Я вернулась, протянула ему монету:

— Возьмите, пожалуйста, на папиросы.

Он взял, поблагодарил и оглянулся по сторонам:

— Брать милостыню запрещено. Если заметит полисмен — оштрафует.

В это время подошел бот. Мы распрощались.

Через три недели нас переселили на судно. Приехала Эльза Яковлевна. С ней на тральщике появился мальчишка лет шестнадцати. Звали его Август. Эльза рассказала, что у него нет отца, что в семье их трое. Он играет па скрипке, очень талантлив. Живется ему трудно. Все на тральщике к нему сразу расположились. Питался он вместе с командой. Иногда оставался ночевать в кубрике. Днем помогал матросам, чем мог, выполняя несложные поручения. Говорил по-русски плохо, но понять было можно.

Я к нему относилась по-дружески, покровительственно: ведь я была старше по возрасту и к тому же механик — начальство.

Однажды на тральщик пришел наш консул. У него было дело именно ко мне: городские учителя изъявили желание встретиться с советской женщиной-механиком, не приду ли я для встречи с ними… Я ответила, что трушу, но он успокоил меня, сказав, что будет рядом и, если понадобится, поможет.

На встрече я рассказала о том, как училась в школе, в техникуме. Они спрашивали, трудно ли мне работать. Расспрашивали о моей семье, как относятся родители к моей профессии. И вдруг один из них спросил по-русски: «Правда ли, что женщин на советские суда берут для услады моряков?» Я покраснела до слез, смутилась, не знала, что сказать. Консул ответил что-то очень резко.

Организатор встречи извинялся, что так вышло, сказал, что вопрос задал вовсе не учитель, а эмигрант, бежавший из Советской России, что на встречу его никто не приглашал. И все-таки неприятный осадок остался от этого эпизода. Прошло много лет, а при воспоминании о нем и теперь становится нехорошо на душе.

По вечерам ходили в кино. Иногда в кафе. В русском театре слушали «Кармен». После Мариинского театра было странно, дико даже, видеть Кармен, превращенную в уличную девку.

Денег было много. Мы получили причитавшуюся нам валюту за три месяца, проведенные во льдах, и «столовые» за это время. Я успела накупить много красивых вещей и подарков домой. Себе выбрала длинное шелковое платье по моде — до пят. Младшей сестре, Лизе, поскромнее, но тоже длинное, прозрачное, очень красивое. С этим платьем потом, в Мурманске, вышел конфуз. Ведь я в то время не очень разбиралась в дамских туалетах.

Что греха таить, примеряя платье и еще одну шляпку перед большим зеркалом в магазине, я с удовольствием рассматривала себя и думала: вот бы теперь увидел меня Мазюкевич, не стал бы небось снисходительно мерить взглядом, как тогда в техникуме.

— Очень хорошо, — одобрила Эльза Яковлевна, поворачивая меня возле зеркала. — Совсем не то, что в комбинезоне…

А я украдкой смотрела на свои руки. Руки-то оставались теми же. Совсем не женские руки.

Консул, частенько заглядывавший к нам на судно, сказал, что в кинотеатрах города идет советский фильм «Путевка в жизнь», и рекомендовал организовать культпоход. Предупредил, что нежелательно выражать открыто свои эмоции, нас могут понять неправильно.

Если долго не был дома, на родной земле, все, что связано с нею, вызывает особое волнение. Тогда, сидя в зале, я поняла, что такое ностальгия. Мы заворожено смотрели на экран и, когда на нем появился кадр, где крупным планом был изображен портрет Ленина, невольно зааплодировали, забыв о предупреждении консула. Кто начал первым — трудно сказать. Может быть и я, а может, кто-то другой. Старший помощник передал по цепочке, чтобы потихоньку выходили из зала. Так до конца фильм и не удалось досмотреть.

Через полтора месяца ремонт закончился. На судна принесли именные пригласительные билеты для комсостава парохода. Приятно было читать: «Госпожу Александру Серапионовну, третьего механика, дирекция Рик-дока приглашает на банкет по случаю завершения ремонта судна». Приятно и странно, что меня величают госпожой и по имени-отчеству.

Консул на банкет идти не разрешил, а устроил в Советском посольстве свой банкет для всей команды. Я, конечно, решила покрасоваться в новом наряде. Было весело. Много танцевали, нам говорили много добрых слов. Консул напомнил про аплодисменты в кино, сказал, что ему пришлось объясняться с представителями эстонского правительства и доказывать им, что это было выражением патриотических чувств, а не политической демонстрацией.

За время стоянки в ремонте у нас появилось немало друзей среди рабочих. В день отхода, одетые по-праздничному, они пришли нас провожать. Почему-то среди них не было Августа. Всем это показалось странным. Я спросила Эльзу Яковлевну:

— Куда это Август исчез? Почти каждый день появлялся, а проводить не пришел?

— Сама удивляюсь. Не случилось ли какой беды?

Все формальности закончены. Акты подписаны. Регистр покинул судно. Мы вышли в море. По пути предстоял заход в Берген за грузом норвежской сельди.

Через час старпом и боцман, обходя судно и проверяя, все ли в порядке, в зачехленной шлюпке обнаружили Августа. Он объяснил, что решил уехать в Советский Союз, чтобы там учиться. Ему же говорили, что он талантлив и может стать великим скрипачом. Плакал, просил не отправлять его обратно в Ревель. Капитан объяснил, что на это он не имеет права. Сообщили о случившемся в порт. Тральщик остановили в ожидании портового катера.

Жаль было Августа. Он шел на катер, прижимая к груди свою скрипку — единственное, что он взял с собой, отправляясь в вояж, и на глазах его дрожали слезы. Долго потом махал он рукой вслед нашему судну…

— Берген — порт мировых извозчиков. Много где побывать пришлось, и почти всюду видел я суда под норвежским флагом, — рассуждал Фомич, стоя рядом со мной на палубе.

Я смотрела на огромный рейд с большими и малыми пароходами, стоявшими на нем. А прямо перед нами вырастал каменный город с домами, убегавшими высоко в гору.

Туда, наверх, фуникулер подымает желающих, — Фомич показал на самый верх горы, где дома выглядели игрушечными. — Там ресторан, и весь рейд — как на ладони. К причалу подойдем, можно будет съездить.

— Ой, Фомич, тебе не фуникулер и вид оттуда нужен. Выпить тебе захотелось, — пошутила я.

— Это само собой! — согласился Фомич.

Когда мы стали под погрузку, в гости к нам пришли норвежские комсомольцы. В защитного цвета юнгштурмовках, с развернутым красным знаменем, они торжественно прошествовали по трапу, поднялись на палубу нашего тральщика.

Мы с удивлением узнали, что в Норвегии коммунистическая партия существует легально и комсомол тоже.

Комсомольцы осмотрели наш тральщик, потом водрузили свое знамя на мостике и устроили митинг. Некоторые из них неплохо владели русским языком и переводили нам то, что говорили их товарищи. Рядом с бортом тральщика покачивался на волнах полицейский катер: с него наблюдали за тем, что происходит на судне.

— Это не страшно, — объяснили норвежцы. — Это они так, для порядка.

В заключение нас пригласили в комсомольский клуб. Это была большая пустая комната в деревянном доме на окраине города. Там нам показали представление в духе нашей «Синей блузы» и, к нашему удивлению, под аккордеон спели по-русски, не без акцепта, конечно: «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны выплывают расписные Стеньки Разина челны».

В день отхода несколько комсомольцев пришли нас провожать и передали бергенскую газету, где было напечатано про наш тральщик и про меня — русскую женщину — механика.

Вот и Берген остался позади. Теперь — полный вперед! Осталось пройти по норвежским шхерам, обогнуть Нордкап, и мы дома.

 

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: