Механик

Длинной вереницей растянулся замерзший караван судов среди льдов Финского залива. Широкие, как утюги, лесовозы, высокобортные транспорты и среди них наш маленький тральщик. Суда застыли, охваченные подвижными льдами.

Два месяца, прикованные к месту, мы день за днем ждем освобождения  из зимнего плена.  Каждое утро «дед»—наш старший механик, изобретает нам работу на день, чтобы  на  другое утро переделывать. Что  мы  только  не переделали? Починили всю кухонную посуду, извели всю краску, двадцатый раз перебрали машину. За этой работой коротаем дни.

Вечером, когда на небе, как на дырявом занавесе театра, лучатся прорехи звезд и в безмолвной, разреженной равнине мерцают одинокие огни судов, я надеваю полушубок и выхожу на палубу.

Далеко  за кормой сияет зарево. Оно влечет мысли к шумным улицам, звону трамваев, шороху автомобилей, к сиянию экранов в кино и ослепительному свету театральных рамп. Там кипит жизнь. Сияет огнями Ленинград.

Продрогнув, иду в столовую, где из вечера в вечер все то же. На грелке, под иллюминатором, подкладывая под себя, чтобы не жгло, руки, сидит Фомич — второй механик. Он  давно замучил нас своими убийственными пророчествами; вот и сейчас — речь о том же.

— Вы еще зеленые и глупые. Небось, мечтаете о загранице? Ты, небось, Шура, думаешь…

— Ничего я, Фомич, не думаю.

— Думаешь, я знаю. Вот накуплю себе барахла, туфли лаковые, чулочки там разные, панталончики…

— Ничего подобного, Фомич. Я себе робу  синюю куплю…

— Накупишь духов да пудры, а в Мурманске все подчистую у тебя, как у миленькой, отберут…

— Ну, уж и все будто отбирают?

— Все.  Все  отберут.  Отберут и спасибо  не скажут. Вот у нас боцман был. Своей бабе двадцать метров шёлка купил и на себя намотал. Все праямо так. Потом при всей команде его и разматывали. Он топчется,  да крутится,  а с  него шелк сматывают. А ты говоришь — не отберут.  Все  отберут. Эх, глупые вы, жалко мне вас.

— Себя пожалей, Фомич!

— Я что! Я не раз ходил заграницу. Я знаю все. Я свои шайбочки пропью за свое здоровие, вот и отбери от меня тогда. Вот как! — Он самодовольно покрякивал, переваливаясь на другую руку, и ерзал на горячей грелке.

— Ты, Фомич, каждый вечер нам все ту же песню поешь, надоел.

— Надоел… Надоел… Небось, помянете меня, да поздно будет. Вот, мол, не сумели старика послушать…

И снова нескончаемые разговоры о загранице, о барахле, о будущем и прошлом… Вытаскиваю из шкафа кости.

— А, ну, кто в козла?

Щелканье костей затягивается долго за полночь.

А позже, лежа в уютной койке,  гляжу в  бездонную глубину  иллюминатора  и уплываю  мыслями в прошлое…

 

…Дни детства… Дни, которые протекли в дряхлом городке. Игры с уличными мальчишками на захудалой речонке. Школа и улица, семья и подруги — все это переплелось в запутанный клубок воспоминаний, и нити из него развиваются в стройный порядок не сразу.

Да, мне шестнадцать лет. Я кончила школу и начинаю жить.

Родители хотят, чтобы я поступила в медтехникум. Они дают деньги на дорогу, и я еду в Архангельск. Но, увы, там я узнаю, что в этот техникум принимают только лиц, достигших 17-летнего возраста. Неожиданная неудача огорчает. Пытаюсь поступить еще в ряд техникумов, но и тут не везет; либо поздно, либо мест нет. Деньги подходят к концу. На обратный проезд их уже не хватает. Я устала, измучилась и больна. Последняя надежда, последний техникум — морской. Ура!.. Счастье. Принята.

Поступила на механическое отделение. Механическое — механик. А сумею ли я им стать? Вот ребята говорят: «Все равно не кончишь. Попусту только место занимаешь». Ну, а если и кончу? Потом,не испугает ли меня судовая обстановка? Море? Штормы? А главное — упорная и трудная работа? Вопросы, сомнения без конца. Впрочем, только вначале. Потом уже времени не стало. Учеба. Практика. Общественная работа. Ребята. Все захватило, втянуло. Все сомнения отошли на задний план. Было весело, было трудно, было бедно. Заплатанная одежда, рваная обувь, холодная пища, упорная работа. Учеба шла хорошо. Труднее было работать в мастерских. Особенно запомнился мне первый день работы в кузнице за молотобойца.

Кузнец Вавилыч предупредил: «Будешь работать наравне с ребятами, поблажки не дам».

Ну, ясно. И взялась за кувалду. Через час заныли плечи, а к концу работы пальцы перестали разгибаться. Шагая разбитой домой, я с ужасом думала, что завтра не смогу поднять тяжелую кувалду. Медленно, очень медленно, день за днем, крепли мышцы и давалось умение работать. Там, где ребята легко и быстро справлялись с работой, мне приходилось упорно и настойчиво делать и переделывать, и снова делать. Сваривали болты. У ребят за три-четыре сварки получался болт, а у меня кузнец Вавилыч десять штук забраковал, и только одиннадцатый пригодился. Было и еще много трудностей в кузнечном и слесарном цехах. На третий год работы в мастерских я уже ковала и обрабатывала плоскогубцы, ручные тисочки, плашки… С гордостью ставила свой номер на изделиях, которые мне стоили больших трудов и энергии.

Прошли три года. Кончилась учеба, выдали свидетельство об окончании техникума и командировали в Мурманск…

Грязью, дождем и ветром встретил деревянный Мурманск. База, засыпанная рыбой. У причальной линии — лес мачт и коптящие небо трубы тральщиков. Все звало к работе и вливало новую струю бодрости.

Тральщик — производство, дом, где в основном придется жить и работать. Рыба— из-за чего придется долгие недели болтаться в море. Люди с обветренными лицами и с заскорузлыми рабочими руками будут товарищами по работе.

Бегу в контору. В управлении Тралового флота, как в птичнике: клетушки комнат, по бокам длинного коридора и за дощатыми стенками —стрекот машинок, щелканье счет и треск арифмометров. На скамьях, вдоль стен, сидит, курит и галдит траловый люд. Под балками потолка летают воробьи.

Начальство встретило тепло, но недоверчиво.

«Нет, — говорят, — женщина не годится плавать на тральщике. Все равно, не работник в море. Во-первых, одну на судно пустить неудобно — ругающаяся команда. Во-вторых, трудная и тяжелая работа. В-третьих…».

Но я уже не слушаю и несусь в кадры. Ругаюсь, горячусь, доказываю и через час, полтора направление на РТ — в руках. Иду практикантом. «Ну, теперь держись, — думаю, — не подкачай, Шурка». На тральщике опять буза. Механик бурчит.

«Да что я буду делать с девчонкой, как заставлю ее работать? Проблюет весь рейс, да и только. Баба, так баба и есть, что с нее взять?»

Замечание горькой обидой обожгло мозг.

«Да ведь и ты не сразу механиком  родился».

Пока стоит траулер у причала, пока электрические лебедки кадками вытаскивают из трюмов месячную добычу, в машине ремонтируют уставшие механизмы. В масле, в грязи и копоти прошли эти первые мои шесть дней настоящего производства. После трех лет подготовки в мастерских работа не кажется тяжелой, но работы много.

С восьми часов утра, наскоро хлебнув чаю, бегу в машинную, получаю от „деда» работу и вместе с другими машинистами и механиками собираю, собираю, подчищаю и ремонтирую части машин. С утра работа идет дружно и гладко, а после обеда, когда чувствуется уже усталость и хочется растянуться на плитах и полежать, в машине начинается ругань. Я знаю, что не будь меня, крыли бы за каждым словом, но мое присутствие сдерживает языки и заставляет употреблять более «мягкие» выражения. На верхней площадке, вытянувшись навзничь и протянув руки вниз и вверх, машинист Ваня отдает крышку клапана. Ему трудно работать. Пот крупными каплями выступил на красном от натуги лбу. И когда ручник ударяет не по зубилу, а по руке, он ругается. Снизу ему кричат:

— Ванька, Шура здесь.

Он смущен и извиняется. Я делаю вид, что не слышу ни его ругани, ни извинений и  продолжаю возиться у машины.

С большим нетерпением ждала дня отхода в море. А как прошел он, так и не знаю; сутолока, беготня, подготовка к отходу… Забыла… Запомнилась только первая вахта в море…

Скрытым жаром дышат цилиндры. С четкой последовательностью мелькают ползуны, шатуны, как две пары рук, толкают и тянут кривошип главного вала. Ловлю руками залитые масло машины и, не попав в ритм движения, получаю четкий удар по пальцам. Больно. Масло масленки не всякий раз попадает по назначению, и я краснею при мысли, что за мной следят насмешливые глаза механика. Сколько дела, а разве за всем уследишь? Надо смазывать и прощупывать машину. Надо следить за уровнем воды в стеклах. Надо вовремя пустить и остановить насос, посмотреть за динамо, за воздушным насосом, и мне кажется, что уйди механик из машины — все перевернется вверх дном и я погибну среди шума, стука работающих механизмов…

Смешно теперь об этом вспоминать, но тогда ведь все было ново, все было так неизведанно.

 

Один за другим выводит суда ледокол «Ермак» за кромку льда. Уже тридцать дней носимся с севера на юг, запад, восток. Носимся в небольшой полынье, образовавшейся в массе льда.

Продукты истощаются, и часть неприкосновенного запаса тоже. Остался только хлеб и кислая капуста. В надежде на какое-то чудо я каждый раз спрашиваю буфетчицу:

— Эльза Яковлевна, а что сегодня на второе?

И она с серьезным видом отвечает:

— Гусь с начинкой и свинина отбивная с капустой…

И перед моим носом открывает крышку миски. Меня обдает запахом кислой тушеной капусты.

— Это и первое, и второе, все тут. Кушай на здоровье и поправляйся.

С утра налетел ветер. Он дико свистит в снастях судна, хлещет в лицо пригоршнями снега, забивается в рот, уши, глаза. С ветром налетает тревога. Тральщик прижало к неподвижной кромке льда, а с открытой полыни стал громоздиться на левом борту плавающий лед. Глыба за глыбой вздымаются и громоздятся острозубые льдины. Под их напором затрещала и поддалась внутрь старая обшивка. С мостика завыл долгий тревожный гудок, посылая весть «Ермаку» о нашем несчастье.  Из кочегарки, в угольных бункерах ставят деревянные распорки, стараясь укрепить поддавшийся борт.

Сильный ветер, колючие иглы снега, не дают работать, больно секут лицо и руки. Лед у борта громоздится все выше и выше, и вот уже первая льдина с треском переваливается через борт тральщика, вминаясь в палубу. В бункерах с грохотом рушатся временные распорки и со зловещим скрежетом изгибаются шпангоуты.  С  мостика  звучит заливистая команда.

— Прекратить пары!

Из форсовой трубы с воем вырывается выдуваемый пар, и его низкое гудение смешивается с треском ломающегося льда и воем ветра. В небо взлетает тревожная ракета, зовущая ледокол на помощь, и снова с мостика передают команду:

— Приготовиться к высадке на лед с правого борта!

Но высаживаться не пришлось. Из тумана вышел «Ермак»,  и  через час мы, уткнувшись  ему в корму, двигались изо льда к свободной воде.

Осмотрели повреждения. Огромная вмятина по левому  борту, искривлены   шпангоуты, но корпус не дал течи.

Проснулась.  Что-то  необычайное творится  на борту. Шум,  крики,  беготня.  Вначале  никак не понять:  в чем дело? В стекло иллюминатора вижу ноги. Кто-то ходит по палубе взад и вперед мерными  шагами. Открыла иллюминатор,  высунула голову, слушаю, смотрю и  глазам своим не верю.

Вокруг нашего судна на стенке люди. Они осматриваются, говорят. По дороге снуют автомобили.

Это уже не стоянка во льдах. Эстония?

Выскочила на палубу. И верно — люди. Это уже не двадцать человек,  которые  меня окружали вчера и много дней тому назад. Это другие люди, одеты по-другому и говорят не по-русски.

В коридоре встретила Фомича. Он во весь рот улыбается и, разглаживая свой ус, спрашивает:

— Ну, что,   Шура,  довольна? За границу  ведь пришли. Небось, успела подмигнуть какому-нибудь эстонцу?

— Нет, Фомич, они увидели, что я в штанах, засмеялись. Я смутилась и удрала в помещение.

— Эх, они косопузые. К обеду, говорят, деньги боцман принесет. Пойдем со мной в город. Я Ревель знаю, не заблудимся.

— Ладно, Фомич, скажи когда пойдешь.

В машине у всех какое-то праздничное настроение. Все улыбаются. Раньше  я не  замечала,  что у машиниста Пети на шее большая бородавка и волосы из нее растут, как у репы листья.

Работали до полудня, и в город пошли втроем: буфетчица, я и Фомич.

— Фомич, веди нас скорее в магазин,  где самый лучший шоколад.

— Идемте сюда.

В большом магазине на длинных полках, красиво расставлены шоколадные плитки в разных обертках. У нас давно не было вкусного во рту. Купили шоколада килограмма по два. Дорогой все разглядываем и шоколад грызем.

— Шура, давай попробуем этот, ореховый.

— Нет, давай лучше этот.

Через двадцать минут мы уже никакого не хотим. Вот как немного человеку надо. Во льдах за кусочек шоколада хороший шутник мог бы заставить нас на голове ходить. А теперь мы несем целые плитки его и есть не можем.

Через несколько минут мы попали на главную улицу города. Снуют автомобили, мотоциклы, и ползают красные длинные трамваи. Люди суетливо бегают, смеются, болтают. Изредка слышна русская речь.

Мы зашли в часовой магазин. Пусто. За стойкой сидит старый еврей, а у кассы его жена.

Фомич, как старый часовщик, просит показать нам часы. Не помню, чем-то он обмолвился, что мы русские. Толстая женщина вылезла из-за прилавка, таинственно выглянула за дверь, и полушепотом спрашивала:

— Ну   скажите,   как   там   у   вас?   Верно,   что в России хлеба нет и дохлых собак едят?

Мы смеемся.

— Своей наружностью подтвердить не можем ваших слов, — говорит Фомич. — Смотрите на этих девочек, они ведь — «кровь с молоком, во всю щеку румянец».

А мы, верно — здоровые дивчины.

— У меня в Петрограде на Невском, около Гостиного, тоже был магазин. Бойкое было место — говорит хозяин.— Вы не знаете, что там теперь?

— ЗРК какое-нибудь, — отвечаю я.

— Господи, господи, ЗРК! В моем магазине ЗРК! Что делают большевики.

— Заверните нам эти часы.

Мы вышли, оставив расстроенных хозяев, и долго смеялись, вспоминая чету, обиженную большевиками.

Заходили мы в другие магазины, и везде нас встречают очень любезные продавцы и хозяева, Всюду большой выбор товаров. Нам предлагают массу различных вещей. Десяток из них примеряют — только возьмите. Будут вас уверять, что лучше этого товара в других магазинах Ревеля не найти.

 

Под вечер на судно приходят советские и эстонские специалисты. После долгих споров и торговли решают тральщик поставить в док.

С утра следующего дня началась работа. Затрещали пневматические молотки, застучали кувалды, падало с грохотом оторванное от корпуса железо. Рабочих много.

Старый механик поручил мне досрочно сделать чертеж корпуса судна с указанием листов и шпангоутов в поясе, которые подвергаются правке и смене. Одевшись в робу, я спустилась вниз. Уселась удобнее на балку и принялась за работу.

— Эй, Шура. Что это ты митинг вокруг себя собрала? — слышу я окрик с соседнего судна «Молотов».

Обернулась и вижу: стоят около меня люди и удивленными глазами разглядывают.

— Что надо, я мешаю?

— Нет, нет, это мы так. Уж больно занятно — фуражка с кокардой на вас, и в штанах вы, а видать, что женщина.

Рабочий улыбается, оголяя белые зубы, махнул рукой и пошел. За ним разошлись и остальные.

Потом каждый, кто поднимался на док или спускался вниз, останавливался около меня и с удивлением смотрел.

Я сначала злюсь, а потом привыкаю.

Разговор с рабочими в первые дни не ладится. Они на все вопросы отвечают неохотно. Однажды в обед в столовую команды приходит котельщик и просит поесть.

— Послушай, товарищ, расскажи нам, как вы живете здесь? – спросил его кто-то из наших кочегаров.

— А что наша жизнь! Вот я без работы полтора года болтаюсь и теперь рад, что работу имею. Вы еще во льдах стояли и невредимы были, а наши газеты писали, что в Ревель придут на ремонт суда. Вот и ждали вас.

— А сколько вам платят? — спросил кто-то из присутствующих.

— Я, как высококвалифицированный котельщик, получаю 60 крон в месяц.

— Ой, как мало, — загалдели все, — нам на стол на каждого человека платят 60 крон, да еще плюс зарплаты раза в два больше.

— Скоро на вашем судне котельная работа кончится, меня уволят и возьмут слесарей. Слесарная работа кончится, возьмут плотников, а потом снова все будем безработные.

Он рассказывает, а сам все время смотрит в иллюминатор.

— Ну, мне пора. На баке сигнал подан и мастер идет. При нем разговаривать с вами, да еще в каюте, — нельзя, а то пожалуй, и до конца не доработаешь.

Он вышел.

— Да, ребята, должно быть не сладко здесь живется, хоть и много всего, и все дешево, —выразил общее мнение нашей команды боцман.

Через несколько дней стоянки в доке нам пришлось переехать жить в отель, так как разобрали на судне паровое отопление. Вспоминая вчерашний путь на авто, пытаюсь одна пройти в док, и вот здесь — поворот. Вот часовой магазин, вот еще поворот, и я заблудилась. Подхожу к человеку, стоящему на углу. Он, заложив руки в карманы, бесцельно глядит вдоль улицы.

— Скажите, товарищ, как пройти в рик-док?

Он вздрагивает, глядит на меня странными, непонимающими глазами и, неожиданно улыбнувшись, говорит по-русски:

— Я иду как раз туда. Если позволите, то я вас провожу.

— Пойдемте.

Он пошел со мной рядом. Я без стеснения разглядывала своего спутника. Он здоровый, рослый мужчина, ему лет сорок. Одет он в потертую одежду.

— Вы зачем идете на док, барышня?—спрашивает он меня.

— Там стоит советское судно. Я — на него.

— Так вы русская?

— Да.

— А вы кем там работаете?

— Механиком.

— Что Вы, барышня, разве это можно? Вы такое молодое, слабое создание, а возитесь с тяжелыми металлическими частями и ходите грязная.

— Какое же я слабое создание, смотрите, у меня мускулатура какая, — согнула руку в локте и показала на бицепс.

— Какая вы молодая, а уже механиком плаваете. Я вот взрослый, практики у меня много, а давно уже без работы. В этом доме  — он показал на большой серый дом — раньше можно было получить поденную работу. Но в последнее время людей, ищущих заработка, очень много. Там теперь стоит полисмен и каждого, кто заходит туда в поисках работы, выталкивает.

Идем молча, каждый занят своими мыслями. Навстречу нам идет группа мужчин. Один из них поздоровался с моим спутником.

— Это тоже безработный. Много каждое утро их увидите. Вот этого парня, что со мной здоровался, недавно уволили с завода. У него жена работает, а правительство запретило работать двум человекам из одной семьи.

Мы уже подходим к мосту, где останавливается доковский бот.

— Ну спасибо вам, я теперь найду дорогу.

Прошла несколько шагов, обернулась и вижу: он наклонился и поднял окурок. Заметив мой взгляд, он смутился.

— Возьмите вам на папиросы. — я протянула ему мелкую монету. Он взял и оглянулся по сторонам.

— А что вы оглядываетесь?

— У  нас нельзя брать на улице милостыню.  Если это заметит  полисмен, он возьмет штраф.

В этот момент подошел бот и я распрощалась с ним.

— Здравствуйте,— говорит мне старший доковский мастер, — что это Вы такая веселая сегодня?

— А что же мне хныкать. Погода сегодня хорошая, я здорова и сыта, о чем же мне горевать?

Бот пришвартовался к стенке, и я пошла на судно.

Ровно через полтора месяца кончили тральщика. Среди рабочих у вас появилось много друзей.

В день нашего отхода они, одевшись по-праздничному, пришли нас провожать. Искренне жали нам руки на прощание, говорили теплые слова, всем им не хотелось расставаться с советскими моряками. Ведь так сжились и сработались за это время.

Перед отходом на судно пришел представитель регистра для осмотра котла и механизмов. Обращается ко мне по техническим вопросам и говорит со мной в мужском роде. Меня это смешит, но я не поправляю его. Осмотр закончен, он спрашивает меня:

— А   вы,  молодой  человек, давно работаете механиком?

— Вот уже седьмой месяц.

— А сколько вам лет?

— Девятнадцать.

— Молодой… Молодой… А послушайте, слышал, что у вас на судне плавает механиком молодая интересная девушка, где она?

— Я.

— Нет, девушка работает механиком…

— Да, это я, — я тычу себя в грудь.

Он вытаращил  глаза,  махнул рукой, и, не говоря ни слова, запрыгал по трапу наверх.

 

Мы дома—в Мурманске. Утром уходим на промысел. На судно взяли нового кочегара—Петрова. Я пришла из театра и, подобрав платье, чтобы не запачкать, спустилась в машину.

— Кто вахтенный?

— Я, — отвечает кочегар.

— Почему воды в стекле мало? Вы что, на отдыхе или на работе?

Через час он, сидя в столовой команды, сказывает другому кочегару:

— Пришла в машину какая-то баба и на меня орать: почему, да почему воды в стеклах мало.

— Да это наш второй механик, Шура.

— Ну, знал бы я, что у вас механик – баба, не пошел бы на ваше судно.

Утром вышли в море, и промысловые дни потекли.

— Шура, на вахту пора.

— Слышу, слышу. Встаю, — сказала я, а сама не верю, что встаю. Сладко влечет теплая койка, путаются мысли и слипаются глаза.

Плеск воды за бортом приводит в себя. Сажусь одним рывком и стряхиваю остатки сна. За круглым стеклом иллюминатора таинственная прозрачность воды струится вверх пузырьками и сменяется вихрем пены, чередуясь с темными провалами ночного неба. Лампа медленно изменяет свой путь от подвеса к потолку, то к одному борту, то к другому. Покачивает.

Натягиваю робу, хлопаю дверью и по убегающему из-под ног трапу бегу наверх. На часах в салоне еще без пяти четыре. На столе остывший чай. Со сна не хочется есть, и, раздирая рот сладкой зевотой, плетусь к машине. В коридоре выглядываю в иллюминатор наружных дверей. Сквозь мокрое стекло вижу мокрый борт, набегающие из черноты моря белые гребни волн, брызгами взлетающие над бортом и бесцветными струями стекающие по стеклу.

В машине запах пара, масла и вареных раков. Разная морская дрянь сушится на котле, наполняя воздух зловонием. Вижу, как низко под решетками вахтенный машинист, с упоением засунув палец в нос, косит глаза в вахтенный журнал.

— Ваня, не сори в машине, — кричу я ему и схожу по поручням вниз.

Ваня встряхивает полугалантным жестом палец.

— Попрыгунья, небось, с вечера в кости играла, теперь на вахту полчаса будил, — и, зевая во весь рот, добавляет: — Эх, сыпанем, бывало.

Заправив волосы под кепку и крепко ухватившись за поручни, прощупываю машину.

— Все в порядке, катись.

Ваня, весело перевернув кепку козырьком назад, карабкается наверх.

Заглядываю в кочегарку. Ровным гулом гудят топки, и холодный воздух сильной струей льется из вентилятора. Гремит лом, и, щелкнув, раскрывается раскаленная пасть топки.  Кочегар сильным рывком запускает лом по колосникам под уголь, навалившись грудью на рукоятку, подламывает шлак. Захлопывается дверка, лом, гремя, падает на плиты, снова плавное гудение и блики от огней из поддувал.

Вверху слышится не то легкий свист, не то сильное сопение. В дверь заглядывает «дед». Он приветливо кивает мне головой и, протянув руки вперед, делает параллельные движения указательными пальцами взад и вперед.

Ага, понимаю. Это на его условном языке значит: «Пусти донку, в бане мыться хочу». Его немая азбука мне знакома. Старику лень спускаться в машину, и он изъясняется хитроумными жестами. Если поднят указательный палец одной руки, а другой приставлен к нему накрест, это значит: «Глянь, сколько воды в стеклах». Щепотью в висок: «Помажь головные». Старик приспособился, и мы все его понимаем, отвечаем ему такими же подергиваниями и понятными лишь нам таинственными знаками.

Властно звенит телеграф, стрелка — на «стоп» и обратно — на «полный». Сейчас будут поднимать трал. Лечу наверх, чтобы дать пар на лебедку.  Снова звонок «стоп».

Послушно останавливаются мотыли, и в машине сразу становится непривычно тихо. Только слышно, как вода переливается под плитами да ровно пощелкивает насос за машиной. Крик на палубе, топот ног над головой, это «пришли доски».

Поднимаюсь на палубу и выглядываю в дверь. В мутной утренней мгле, взлетая на волнах, под бортом висит распухшая от рыбы мотня. Цепкие нити квартропов подтягивают ее к борту. Упираясь ногами в борт, матросы перехватывают сеть крючками и выбирают ее на борт. Вот она подхвачена и перетянута штропом.

— Вира на тали!

Ползет и переваливается через борт раздутый круглый мешок и виснет над палубой. Тралмейстер дергает узел, и живой поток рыбы льется на палубу, заполняя рыбные ящики.

Спускаюсь обратно в машину.  Звенит телеграф, и слышу,  как заскрежетали по борту опускаемые в воду доски. Дан ход, спущен трал, и снова равномерные взмахи мотылей и вздохи и шумы машины.

Вот и вахта прошла. Еще четырьмя часами стало ближе к порту. Запись в журнал, три прыжка по трапу, и бегом под душ.

В открытый иллюминатор доносится плеск волны и врывается свежий морской ветер. Из душа брызжет поток соленой воды, смывает с плеч машинный загар, вливая под кожу струйки бодрости и жизнерадостности. Прижимаюсь лицом к окну и вдыхаю волны свежести, жмурясь от искрящейся поверхности моря…

 

Сегодня хороший день. Палуба засыпана рыбой, и штурман гонит на подвахту.

— А, ну, механики, марш на палубу. Довольно быть маслярами, пора к делу приучаться.

— Ваше дело не хитрое. Головы тяпать да пикой животы колоть всякий дурак сумеет.

— Ну, вот и валяйте.

— Ах, ты так еще… — и запускаю вслед штурману сапогом.

Натянув высокие сапоги, нахлобучив зюйдвестку, я, как пикадор, торжественно шествую к рыбоделам и, зарывшись по пояс в рыбу, заношу пику. Подхватываю жирную тушу зубатки и, перегнувшись назад, плюхаю ее на рыбодел. Подхваченная рукой большая рыба глядит на меня полузакрытыми умирающими глазами, оскалив зубы. Под пику попадают красные раздутые окуни с вывороченными глазами и пузырями, торчащими из открытых ртов. Плоские ерши открыли в сторону ротики и как будто посылают вопли серому холодному небу.

Молодая треска сильными ударами хвоста пытается бороться за угасающую жизнь и глядит гаснущими глазами. Но взмах ножа, тело рыбы рассечено по хребту надвое, и в подставленную корзину падает воюкса, а под ноги матросов синий клубок кишок. Рыбьи кишки размотались фиолетовыми, синими и желтыми веревками и перекатываются по палубе. Распластанная рыба сполоснута из брандспойта и по желобу сброшена в трюм, где невидимый засольщик укладывает пласт за пластом, пересыпая их солью.

После четырех часов усиленной работы на палубе сильно хочется есть, и зов на обед сменяющаяся вахта встречает радостными криками.

Сбросив промокший рокан и смыв с рук рыбью кровь, спешу в столовую. Опередив меня, уже обедают Фомич и боцман. Фомич, как и всегда, ведёт нескончаемый рассказ о своих морских похождениях и подвигах, от которых так и разит пьяным угаром старого, дореволюционного флота. Расправляясь с жирным куском жареного окуня, краем уха ловлю слова Фомича:

—…Из компаса спирт выпили и два магнита утеряли. Побоялись, что попадет. Никому не сказали. Разбавили спирт водой и в тот же день вышли в Архангельск. Поутру — выспались, башка трещит. Слушаю, что за черт? Сунулся к иллюминатору, смотрю, а под бортом у нас зеленый луг, коза пасется, старушка какая-то глядит на тральщик и истово крестится. А стоим мы в каком-то ручье и моря не видно. Вот, братцы, как плавали, а теперь…

— Да ты, Фомич, никак к нашему компасу подговариваешься, — смеется вошедший штурман.

— Ты, Михаил Иванович, посмотри — кричу я штурману,— может, он уже из главного компаса высосал и к другому подбирается.

Фомич презрительно фыркает и страстно, вполголоса объясняет внимательно слушающему боцману, что спиртом можно напиться даже на два дня сразу.

— Стоит только на другой день водой доливать и опять — «с катушек долой», — авторитетно поучает он боцмана.

Я уже не слушаю рассказов Фомича, набивших оскомину, и, отдуваясь от сытного обеда, спускаюсь к себе, чтобы вздремнуть часок. Знаю, что этот «часок» продлится до четырех часов, когда мне снова идти на вахту. Убеждаю себя, что через час проснусь и буду готовить с нашей радисткой устную газету на завтра, и уже прикидываю в уме, как лучше протянуть милейшего Фомича.

К вечеру ветер усилился, взяв трал на борт и повернувшись носом на волну, мы принуждены отстаиваться, ожидая затишья.

Машина работает малым ходом. Она еле-еле вращается, когда винт входит глубоко в проходящую волну. То она срывается и бешено крутит мотылями, брызгает маслом, когда винт взлетает на воздух.

На палубе ходит вода. С носа взлетают снопы брызг и обдают людей, оканчивающих уборку рыбы. С севера нанесло густые облака, и издалека покатились огромные волны ревущего где-то за горизонтом шторма.

Забравшись в рулевую рубку, выглядываю в окно, любуюсь на расходившийся океан. Когда нос тральщика падает вниз, перед глазами мелькает взлохмаченная поверхность моря и встает зеленая стена с пенящимся гребнем. Слежу, как люди на палубе вбирают головы в плечи и подставляют потокам воды мокрые спины. Палуба чисто вымыта. Матросы, кончив уборку, торопливо набрасывают на люки трюмов железные чехлы.

А дальше — четыре дня шторма. Четыре дня — безвылазно в каюте и машине. В столовой не накрывают на стол, каждый ест как может. Повар варит только борщ и то половину не доносит до столовой. В соседней каюте мучается морской болезнью юнга.

Люди тупеют. Сон и вахта, вахта и сон. Кажется, что жизни   нет,   а   есть  только  вечно  болтающаяся и улетающая  из-под ног палуба и болтающиеся потолком и на стенах лампы.

Прошли четыре дня. Проснувшись на утро, вскакиваю с койки. По привычке цепко ухватываюсь за поручни, широко расставив ноги и холодею от неожиданности. Палуба твёрдо держится ногами. За бортом тихо журчит вода, и редкой дрожью доносится работа машины.

— Ну, значит, кончилось светопреставление.

Вечером  в  тот же день читаю устную газету.

После первой же статьи, где с места в карьер я крыла вторую вахту за отставание, боцман демонстративно удалился.

На вторую статью насторожился Фомич. Я видела, как он, приняв рассеянный вид, стал скоблить ножом  линолеум стола,  сделал вид,  что ему плевать на все на свете. А когда,  в отделе  «Кому что снится» я прочла:

— И снится Фомичу большой, большой, с большой, какой только бывает, спиртовой компас, — Фомич захохотал.

— Вот, черт девчонка, чем пробрала. Это я знаю. А вот насчет нашей вахты? Зря. Что, я что ли в топку полезу? Разве пару нет…

— Не сам, а покажи кочегарам, как надо работать. Сам поработай. Приноровись к углю, сказки кочегарам рассказывай,—кричу я ему с другого конца стола.

— Знаю, знаю. Это все ты на меня зуб точишь, Шура,—отвечает мне Фомич. — А я вот захочу, и у меня пар будет на марке всю вахту.

— И захочешь, да не сможешь.

— А смогу! — стучит он кулаком по столу.

— А не сможешь, — кричу я, вскакивая на скамейку…

 Спорим.   На   спор! — орет  Фомич и тянет через стол ко мне руку.

— Идет. На что?

— На то. Если ты, Шурка, проспоришь, за меня в порту вахту отстоишь.

— Идет! А если ты проспоришь, Фомич, всю стоянку в порту в рот капли не возьмешь.

— Идет! — орет Фомич…

И под хохот команды подвернувшийся откуда-то боцман разнимает нам руки.

 

После рейса кочегар Петров запил и пришел в машину.

— Вот что, механик. Я много плавал. Я стар. Мне пятьдесят лет. За свою кочегарскую жизнь я много механиков видел. Были негры, французы, американцы и норвежцы, но бабы? Никогда бабы не было. Я не хочу с бабой работать и бабе подчиняться. На, возьми от меня заявление.

И он подал заявление об увольнении.

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: