Александра Михайловна Разумова

Моя бабушка Александра Михайловна Разумова родилась в Вологодской губернии, в Кадниковском уезде, в Старом селе в 1846 году. Тогда еще не произошло освобождение русского народа от крепостного права, и её по воле барина выдали замуж в 14 лет за человека в несколько раз старше. Барин приказал, и выдали. В дом своего будущего мужа она пошла еще совсем ребенком с куклой в руках.

Мой дед Арсений, бабушкин муж, в царской армии служи 25 лет, тогда были такие сроки службы. Он участвовал в освобождении Болгарии от турецкого ига. Бабушка говорила, что на Шипку солдаты шли пешком, сапоги износились, и подолгу приходилось шагать босиком, потому у него подошвы ног были такие твердые, как подметки солдатских сапог.

Долгая служба в армии подорвала здоровье мужика. Арсений часто болел и через десять лет умер, оставив бабушке четверых детей, которых пришлось воспитывать одной с помощью дедушки Иисуса, ещё крепкого разумного старика, и старой бабушки, её матери. Жилось трудно.

Дети почти все погодки, малолетки. Работать в хозяйстве некому. Старшая сестра Клаша любила куклам шить платья и красиво их одевать, а доить корову так и не научилась.

Бабушка пошла в церковь, рассказала отцу Ивану, как трудно живется семье, и попросила его договориться с матушкой Елизаветой, чтобы взять Клашу на обучение портновскому мастерству. Бабы на селе говорили, что матушка — хорошая портниха.

Клаша обрадовалась, очень старалась учиться и довольно скоро уже умела кроить и шить девкам кофты, парням рубахи. Хозяйки несли работу. Она шила с утра до позднего вечера. Это давало доход семье.

Сама бабушка стала ездить на лошади по деревням и селам округи и отдавала кружевницам нитки и сколки для плетения кружев. Вологодская губерния искони славилась плетеными кружевами. Потом бабушка собирала готовые изделия и перепродавала оптовым вологодским кружевницам. Это тоже давало небольшой заработок.

Так и жили, по миру не ходили, дети росли. Жизнь подсказывала, что делать. Все трудились. Бабушка еще совсем молодая, но уже умудренная опытом трудной жизни, тащила семейный воз.

Потом дочка Клаша вышла замуж за портного, моего будущего отца, который выучился мастерству в Питере, приехал в гости к родителям. Он не захотел долго задерживаться в деревне, они уехали в Вологду. Семье стало жить совсем трудно.

Бабушка съездила к молодым за советом, разузнала возможность устройства жизни в городе. Продала избу, землю, все хозяйство и тоже подалась в город со всеми остальными детьми.

На вырученные от продажи хозяйства деньги общими усилиями построили небольшой рубленый двухэтажный дом и жили все вместе большой семьей. Клаша и её муж Серапион (Сима), мои отец и мать, брали заказы на портновскую работу. Братья и сестры помогали нянчить Клашиных детей. Но тут случилась беда со старшим сыном бабушки, Мишей. Его в масленицу сбила на улице тройка лошадей, на которой лихо каталась богатая купчиха. Одна лошадь копытом ударила мальчика по голове, и он тут же скончался. Беда не приходит одна. Не успели оправиться от одного горя, ударило второе. Летом Дунюшка, самая младшая из маминых сестер, купалась в речке и утонула. Потужили, поплакали: «Видно, такова воля Господня, — говорила, плача, бабушка. — Значит, я чем-то прогневала Господа, надо смириться и жить».

И жизнь продолжалась.

Вторая дочка Рая вышла замуж за почтового чиновника, он получил назначение в Сольвычегодск, они уехали туда.

Бабушкин беспокойный нрав искал себе дела. Она прослышала, что в Великом Устюге нет магазинов готовой верхней одежды, люди за покупками ездят в Вологду, услышанное рассказала Клаше и Симе. Бабушку отправили в Устюг на разведку. Она пробыла там месяц, дома стали беспокоиться, и Сима тоже поехал туда. Они вместе знакомились с городом. Подыскали для семьи дом в центре города, недорогой по их возможностям, и с семьей перебрались в Великий Устюг. Серапион нашел подрядчика и перестроил дом, внизу появились портновская мастерская и магазин готовой одежды. Вверху — жилые комнаты для большой семьи.

Удача сопутствовала в Устюге моим родителям. В мастерской человек десять-двенадцать мастеров и мастериц шили модные пальто и костюмы, в магазине их продавали. Славился в округе магазин готового платья Хрусталева Серапиона Николаевича, престижно было носить костюм или шубу от Хрусталева.

Бабушка тоже нашла себе дело. Купила лавку в гостином дворе и там продавала «лоскут» — остатки и обрезки дешевой материи, ситца, которые покупала кипами в городе Иванове. Особенно бойко шла торговля в воскресные и торговые дни. Тогда подходили к лавке постоянные покупательницы, многосемейные женщины из дальних деревень. Бабушка для них готовила лоскут покрупнее и покрепче, а бедным часто отдавала бесплатно.

У Клаши с Симой тогда уже было четверо детей. Я, два брата, Коля и Сережа, и младшая сестричка Лиза.

Родители были увлечены работой, они были хозяевами дома, живущие в нем их так и звали: хозяин и хозяйка. Прислуга и горничная следили за порядком.

Бабушка присматривала за нами — детьми. Следила, чтобы Коля, придя из гимназии, а я из школы, вовремя сели за выполнение домашних заданий, чтобы не баловались, не дрались, не шалили очень. Она не била нас, а находила слова, которые убеждали.

Каждому дала прозвище. У меня было «Булыглаз», я до сих пор не знаю, что оно значит, но если она говорила: «Булыглаз», перестань шалить, скажу отцу», я знала, что она сердится, и прекращала баловство.

У Коли прозвище было «Козел безрогий», у Сережи — «Пузырь», потому что он часто дулся, у Лизы — «Кишка», она подолгу нудно плакала. Бабушку мы не боялись, но страшились папу, он перстнем на пальце мог дать по лбу так, что вскакивала шишка, или ударить аршином по спине. Это было больно. (Аршин — деревянная, длинная палка с наконечниками и делениями на сантиметры.)

Однажды пришло письмо из деревни от родителей моего отца, они приглашали папу и маму на свадьбу внука Павла. Моя вторая бабушка Катерина очень просила приехать, давно не виделись, она стала плоха здоровьем, часто болела. Шибко хочет свидеться.

Мои родители посоветовались с бабушкой, со старшим мастером и поехали на несколько дней в деревню. Мы, дети, обрадовались свободе. К нам во двор приходило всегда много ребят из соседних домов, потому что у нас был крокет, городки, мяч. Во дворе играли в прятки, в вершки, в сыщики-разбойники. Придумывали и другие игры. Как-то Сережа из дома принес живого черного жука. Он был большой, блестящий, смешно шевелил усами. Ребята обступили Сережу, спрашивали, где взял. Он говорит, на кухне на печке, а сам изловчился и одному мальчишке сунул жука за ворот рубашки. Парень запрыгал, завизжал. Ребята засмеялись. Потом кто-то жука достал, он пошел по рукам. Одна девочка сказала: «Это не жук вовсе, а черный таракан-лапотник». Всем захотелось иметь такого таракана. Побежали на кухню, полезли на печку. Бабушка нас погнала, ругалась: «По що на печь лезетё, по що лопатников ловитё, они в дому к счастью? Пошли прочь».

Тут я и брякнула, что лопатников принимают в аптеке, из них хорошее лекарство делают. Кто приносит, тем платят деньги, только надо, чтобы жуки-тараканы не мятые были, а в коробочках, а то лекарство плохое будет.

— Ты, деука Шура, откуда это взяла?

— В школе говорили, — тотчас придумала я.

Бабушка промолчала, но чужих ребят на кухню больше не пускала. Как только стемнело и потом всю ночь слышалось шебуршание обоев на печке и шаги бабушки по кухне. Наутро с полной корзиной бабушка пошла из дома, а пришла злая-презлая. Я такой её еще никогда не видела. И кричит:

— Где эта Шурка, Булыглаз эдакой? Пойду за крапивой, выпорю её. По що над старухой, бабкой насмеялась?

Я убежала из дома на улицу и весь день не приходила, боялась, что выпорет крапивой. Лиза принесла на улицу поесть хлеба и пшенной каши. Спать я пошла, когда бабушка уже легла.

Назавтра я попросила у нее прощения за выдумку с тараканами. Она долго не прощала, все сердилась, потом смилостивилась и говорит: «Ну и пакостница, негодница ты, Шурка, такое наплести старухе, бабке. А я, дура, и поверила», — улыбнулась она, самой, видно, смешно стало. Я обрадовалась, подошла к ней, обняла, поцеловала, обещала никогда больше не обманывать. Мы помирились. Про крапиву она больше не говорила. А подружка, дочка аптекаря, рассказала. Когда бабушка из корзины стала доставать спичечные коробки, собрались все сотрудники аптеки, некоторые спичечные коробки открылись, тараканы поползли по прилавку. Тетя Настя, лаборантка, нескольких столкнула на пол. Бабушка говорит:

— Их мять нельзя, плохое лекарство будет. Все засмеялись, спрашивают:

— Кто это сказал, что из лапотников делают лекарство?

Она говорит:

— Внучка, ей в школе сказали, что в аптеке за них деньги дают. Сколько мне заплатите?

Заведующий объясняет:

— Нисколько, над тобой, бабушка, внучка пошутила.

Не поверила бабушка:

— Не может быть, вам денег жалко. Платите.

Нам она сказала, что на вырученные деньги хотела купить сахарного песку и сварить земляничного варенья, зная, что все дети и взрослые любят это угощение.

Родители вернулись из деревни и привезли-таки земляничное варенье, а когда пили чай, всегда вспоминали черных тараканов, смеялись, подмигивали бабушке, она тоже улыбалась.

В трудах и заботах не замечали, как идет время, пришел 1917 год, год революции в России. Спустя пару лет, может быть, больше, точно не помню, у родителей национализировали в пользу государства дом, мастерскую со всем инвентарем и магазин. Папу назвали эксплуататором, буржуем. В своем доме получил четыре комнаты для семьи. Из хозяина превратился в квартиранта в собственном доме. Он пошел работать закройщиком в Воензак, где шили обмундирование для бойцов Красной Армии. Из купца третьей гильдии стал просто служащим.

Все это трудно переживалось. Приходил домой усталый, раздраженный, похудел очень, так что только глаза видны. Так было первые месяцы, а потом, отдохнув, после работы, одевался и каждый вечер снова шел то на собрание, то на заседание, словно, и не было усталости.

Мама не знала, что делают на заседании, но ей это не нравилось. Бабушка заметила перемену в доме и говорит дочке:

— Ты, деука, растяпа, по що за мужиком-то не следишь? Он поди вечером то к бабе ходит, а ты дома сидишь, как клуха, цыплят высиживаешь — не высидишь, стара стала. На работе у Симы, слышала я, бабы все молодые трудятся. Потерять мужа можешь. Он заберет все, что есть у вас, и уйдет к другой, а тебя на улицу выгонит. Ты-то к робятам подашься, а я куда денусь? Думай, Клавдия, не маленькая.

Но Клавдия ничего не придумала. Тогда бабушка оделась нищенкой, на голову повязала черный платок так, что только глаза видны, лицо закрыто, в руки взяла старую сумку и палку и села на лавочку к соседнему дому. Ждет Симу, мужа дочки. Когда он вышел из дома, пошла за ним в отдалении, чтобы не заметил. Он подошел к маленькой избушке, постучал в окно, ему открыли дверь, Сима скрылся в ней. А тут из другой вышел старик с папиросой, стоит курит. Бабушка спрашивает:

— Кто за этим окном живет?

Он говорит:

— Молодая одинокая бабенка, а теперь к ней ходит какой-то. А тебе что надо?

Бабушка повернулась и пошла домой. Дома рассказала все дочке. Они обсудили и решили: сегодня, когда придет Сима, Клаша будет говорить с ним. Серапион поздно пришел домой навеселе. Жена спрашивает:

— Разве на заседании поят вином? Ты почему пришел выпивши. Скажи, куда по вечерам стал ходить?

Он молчит.

— Чего молчишь? Говори, кто живет на улице Шмидта. Кому в окно стучал?

Он опять молчит, вышел во двор, ходит вокруг дома, руки за спиной держит, лоб нахмурен. Долго ходил. Клаша посмотрела на часы, кричит:

— Пора спать, завтра опоздаешь на работу, уволят.

Остановился, говорит:

— Меня не уволят. Соня — главная коммунистка на работе.

Вошел в дом, опять ходит. Остановился.

— Тяжело мне, Кланя, все, что таким долгим, упорным трудом досталось, потерял. Был хозяином, теперь девчонки мною командуют. Я — никто. Это очень тяжело пережить, извелся весь. А тут подвернулась деваха молодая, сама лезет, обнимается, ластится. Ну и пошел к ней, чтобы забыться немного. Как развязаться, не знаю. Надо уходить из мастерской, другой работы не найти, а без работы не прожить нам. Да и стар я стал. Детей совестно, осудят, отвернутся от отца, это страшно!

Мать молча плакала.

— Давай, Клашенька, не будем кричать, ругаться. Ты прости меня, дорогая жена. Я клянусь Богом, больше не будет такого. Давай уедем отсюда, Клашенька, боюсь, здесь мне не расстаться с ней.

Клаша молча платком вытирала слезы, крестилась, что-то шептала губами, просит помощи у Бога. Сима обнял жену, поцеловал и пошел спать.

Клаша зажгла лампаду, долго стояла на коленях перед иконой, молилась Богу и святой Богородице, чтобы помогли, наставили. На утро бабушка сказала маме:

— Я слышала твой разговор с Симой. Думаю, нас здесь уже ничего не держит. Надо уезжать, да побыстрее.

Папа рассчитался в мастерской. Родители и бабушка собрались и уехали. Так бабушка сохранила нашу семью. До самой смерти она стремилась быть полезной близким. Я помню, как в 1946 году я ходила к ней одолжить денег до получки. Она охотно их давала. Зарабатывала деньги тем, что делала цветы из цветной стружки. Тогда время было такое, что украшений для квартиры не продавали, не до того было, у неё женщины со двора охотно брали и платили деньги. Она складывала выручку в копилку, мне доставала из неё.

Жила она тогда в Мурманске у брата Коли. Мама находилась у Сережи в Ленинграде, я со своей семьей имела маленькую комнату в доме междурейсового отдыха моряков тралфлота. Обещала бабушке, как только получу квартиру, возьму её к себе.

Она не дождалась моей квартиры, умерла в 1947 году в возрасте 101 года. Я квартиру в малоэтажном доме на Октябрьской улице получила в 1948 году.

Мой жизнедеятельный характер от бабушки мне достался. Я свою бабушку часто вспоминаю в жизни и удивляюсь её уму и находчивости.

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: