Бриллианты моей бабушки

Из эвакуации с Урала мы вернулись в Мурманск в 1943 году. Прежний дом на Тралбазе оказался разбомбленным, и нам с семьей дали комнату в Междурейсовом доме отдыха моряков — ДМО. Моя бабушка, Александра Михайловна, жила у своего внука, моего стар­шего брата, в 56-м доме по проспекту Сталина, который называли «капитанским» домом.

Я очень любила бабушку, частенько ее навещала. Она тоже любила меня, это я знала всегда. Бабушка была очень старенькая, маленькая. Когда шла, то казалось, что ноги отстают от тела, туловище устремляется вперед. У нее во рту был всего один зуб, она говорила: «Ем челиком» (глотаю целиком). Оттого, что зубов не было, щеки и губы сильно провалились и скулы сильно выдавались вперед. Для окружающих она, наверное, выглядела страшной, а мне казалась симпатичной.

Умерла она в 1947, тогда ей был 101 год. Она застала крепостное право и была крепостной. Девчонкой вместе с куклой ее выдали замуж за человека в несколько раз старше (он тогда уже отслужил в армии 25 лет, пешком шел на Шипку из Турции и участвовал в знаменитом сражении). Барин приказал — и выдали. И еще она помнила, как в барском саду крепостных девушек заставляли убирать урожай, и при этом они должны были петь, чтобы не есть ягоды.

Несмотря на возраст, у нее был здравый ум, она выполняла часть домашней работы, мыла посуду, подметала, штопала носки (очков у нее не было), а главное, делала цветы из разноцветных стружек и их продавала. Вынесет на крыльцо во дворе дома, и быстро у нее все раскупят женщины; хотелось всем красивого, а в магазине цветов не продавали. Однажды я пришла навестить бабушку, а она и говорит:

— Деука Шура, хочу я тебе брульянты дать.

Я удивилась:

—  Зачем бабушка? Не надо мне. Да и где ты их взяла? Это, наверное, стеклышки.

—  Нет, деука, настоящие брульянты. Мы с твоей матерью золото сдавали в Торгсин, а камушки там не брали, и нам отдавали обратно. Тебе, Шура, тяжело живется, кровь сдаешь, на работу пойти не можешь, некуда ребятишек деть. Вот я и решила отдать тебе брульянты. Ты уж Лизутке-то (моей сестре), да и Любе-то (жене брата) не сказывай, не надо.

И подает мне большой клубок шерстяных ниток, смотанных из какой-то старой вещи. Я поблагодарила, пошла домой и думаю: зачем мне бриллианты? Что я буду с ними делать? Настоящих драгоценностей я в ту пору и не видела еще, ни у кого из знакомых их не было. А если бы одел их кто, то сказали бы: «Это мещанство!» Многое тогда считалось мещанством.

Принесла я клубок и говорю мужу:

—  Там, в середине, есть тряпочка, а в ней бриллианты, бабушка подарила.

Муж размотал клубок. Тряпочка внутри была, а драгоценностей нет. Это меня совсем не огорчило.

Через несколько дней пошла я снова к бабушке, а она какая-то неласковая, неулыбчивая, разговаривает неохотно. Спрашиваю, не случилось ли что с ней, а она говорит:

—  Пощо ж, деука, про брульянты-то ничего не говоришь?

— Бабушка, их там не было. Одна тряпочка пустая!

—  Кто же клубок-то разматывал?

—  Коля, — говорю.

—  Что ж твой Коля думает, что брульянты — они с кобылий носочек? Это ведь маленькие камушки. Как зернышки.

Огорчилась старушка очень. В следующий раз пришла я одолжить до получки денег. Она открыла дверь и сама улыбается:

—  Ой, деука, ведь не тот клубок я тебе тогда дала, ошиблась! — и подает другой такой же клубок.

Теперь уж я сама его размотала, и действительно: в тряпочке были камушки. Помню, один большой красный и мелких порядочно. Я завязала тряпочку ниткой и положила в шкаф на верхнюю полку, где хранилось белье. Придя поблагодарить бабушку, крепко ее поцеловала — растрогала меня ее доброта. Сидели, беседовали о прошлом, о моих детях, которых не удалось устроить в садик, о брате и его жене, а она и говорит:

— Деука Шура, пощо же вам фатеры-то не дают? Оба работаете, а фатеры нет. Пожила бы я с тобой, помогла бы тебе.

—  Бабушка, а тебе здесь плохо?

— Да нет. А с тобой бы пожила…

—  Скоро нам дадут квартиру. Вот пленные немцы построят дома, и нам в первом же доме обещают дать. Тогда уж обязательно ты будешь жить с моей семьей.

История с бриллиантами случилась в 1944 году. Я тогда работала преподавателем школы усовершенствовании командного состава рыбного флота (ШУКС). Детского садика все еще не было, и младший сын ходил со мной на занятия.

ШУКС помещался в подвале Междурейсового, в бывшем бомбоубежище. Я усаживала сына на задний ряд, давала карандаш, бумагу, велела сидеть тихо и рисовать. Ему скоро надоедало сидеть, он лез под стол или просто ходил по классу, а то подойдет, ко мне и говорит: «Мама, поставь Каримову пятерку: он хороший, вратарь и дал мне кусочек сахару». А то за товарищей своих вступается: «Мама, ты сегодня Морозкина не спрашивай, у него голова болит». Или вдруг оказывается, что ему срочно надо выйти, и одному из курсантов приходится вести его в туалет. Я все это рассказывала бабушке, а она отвечала:

—  Вот, в новой квартире я и посижу с ним, пока ты на работе.

В это время меня послали ненадолго в командировку в Ленинград. Муж согласился остаться с двумя сыновьями, а я собралась, пошла прощаться с бабушкой. Стучусь. Она подходит к двери и спрашивает:

—  Кто там?

—  Это я, — говорю, — бабушка. Открой!

А она:

—  Ой, деука Шура, нельзя открыть дверь-то. Все ушли и меня с той стороны закрыли.

—  Как же быть-то, бабушка? Я уезжаю в командировку, пришла с тобой попрощайся.

Такая жалость меня взяла, будто последний раз не суждено увидеться.

Она помолчала и говорит:

— Ты постой тут у двери, деука. Постой маленько. Я скоро.

Слышу, половицы заскрипели, ушла она — и быстро вернулась.

Я стою, жду. Вдруг вижу в щель между дверями просовывается свернутый лист газеты. Бабушка говорит:

—  Ты, Шура, подержи бумажку там, а я подержу здесь, вот и попрощаемся.

Подергали мы бумажку туда-сюда — и вроде легче на душе стало.

Очень меня растрогало такое прощание. Я даже заплакала и подумала: какая умная, сообразительная у меня бабушка в свои сто лет.

…Не дождалась бабушка новой квартиры, ровно год не дожила. Мы получили ее в 48-м году, в «малоэтажке», где я и сейчас живу.

Когда стали собирать вещи для переезда, я вспомнила бабушкин узелок, но нигде не могла его найти. Может, выронила на пол и вымела с мусором? Сама потеря не расстроила, жаль было того, что это бабушкин подарок: она столько лет берегла, чтобы дать мне, а я потеряла… Теперь бы камушки эти очень пригодились, да видно, как любила повторять бабушка: «На все воля Божья».

Если бы не денежная реформа 1947 года, бабушка прожила бы еще. Она была здорова, ничем не болела, себя обслуживала и немного еще помогала близким.

Слух в народе об обмене денег уже шел давно, я бабушке об этом говорила, говорил и брат. Она не верила, отвечала, что уже раз такое пережила. После революции царские деньги тоже все обменяли… Жили, каждую копейку считали, не транжирили, а тут «катеринками», сторублевыми купюрами уборную оклеивали… Легко ли такое пережить второй раз? Так и не поверила, что деньги надо расходовать сейчас, немедленно. Не верила до тех пор, пока в кухне из черного динамика не услышала постановление…

С бабушкой случился инсульт, отнялась речь. Вызвали скорую, отвезли в больницу. На второй день я пошла навестить ее, вижу, что стало ей хуже. Наклонилась поцеловать ее, а она как схватила меня за шею — и тянет к себе, да так сильно, не отпускает, откуда только силы взялись, а другой рукой все на грудь себе показывает. И мычит. Я все спрашиваю, что ей надо, что принести. Она мычит — вижу, что сердится. Я говорю: «Мама (ее дочь то есть) скоро приедет!». Она мычит и не дает мне распрямиться, держит крепко.

Тут открылась ее рубашка на груди, и я вижу, что нет там крестика — она золотой носила, на тонкой серебряной цепочке. Я спросила: «Бабушка, где же крест?»

Она сразу же отпустила меня и как-то по-другому замычала. Соседка по койке, немолодая уже женщина, говорит: «Это когда ее мыли — украли». А бабушка все что-то хочет сказать — мычит и мычит. Я поняла: ей нужен крест.

Что же делать? Где взять? Соседка, видя мою озабоченность, говорит: «Вы дайте мне денег, ко мне придет подружка, я попрошу, она купит. А вы принесете тесемочку, чтобы на шею одеть».

Я бабушке сказала, что крест будет. Она успокоилась и прикрыла глаза. Назавтра я поспешила в больницу, крестик был, я одела его на тесемку, а потом на шею бабушке. Она посмотрела на меня благодарно, и слезинка выкатилась из глаз. Она что-то долго говорила — мычала, погладила мне руку…

Я пробыла у нее до семи часов вечера, а назавтра сообщили, что она умерла в девять. И все я думаю, какой же она была крепкий человек, как важен для нее был крест. Ведь ждала, пока оденут, верила, что на тот свет без креста нельзя прийти, — вот и терпела, мужалась… А потом спокойно покинула мир.

Я до сих пор жалею, что не посидела у нее еще два часа, чтобы умирала она не одна, чтобы был рядом близкий человек. Хотя я думаю, что человек всегда умирает один.

 

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: